Называть Юнга святым очень неправильно, спорить не буду. Но все евангелисты были автоматически канонизированы (св. Матфей, св. Марк, св. Лука, св. Иоанн)! А Юнг со своим сверхмифом выступает не как психолог, а как автор нового Евангелия; нового не в смысле просто еще одного, а в смысле коренным образом пересмотренного варианта, «исправленного» и «улучшенного». Какова же та благая весть, которую Юнг нам несет?
Суть «благой вести» в том, чтобы вдохнуть надежду в, казалось бы, безнадежной ситуации. Говорится о том, что есть выход из состояния «греховности» и отчуждения от Бога. Путь на небеса и к искуплению все-таки открыт. Так вот, начнем с определения той безнадежной ситуации, в которой и вопреки которой Юнг провозглашает свое новое Евангелие.
Истина современности, в которой родился Юнг и которую он лично остро ощущал уже в одиннадцатилетнем возрастеXXI и позже, в зрелые годы, неоднократно выражал, заключалась в том, что Бог умер и что «наш миф отныне нем и не дает ответов»[214]. «Тогда, значит, у нас нет больше мифов? Очевидно, нет»[215]. Сегодня мы «зашли в тупик». «Богов, к которым мы могли бы обратиться за помощью, больше нет»[216].
Ницше возвестил: «Умерли все боги: теперь мы хотим, чтобы жил сверхчеловек»XXII. Сходным образом Юнг в той же ситуации – не этими словами, а своими поступками – заявил: «Больше нет богов; наш миф нем: теперь мы хотим, чтобы Бог ожил в будущем». Проект Юнга – это спасение ядра старой религии путем выталкивания ее наверх, в будущее, и низвержения ее старого варианта в ирреальность односторонности.
Евангелие Юнга гласит, что Бог ни в коем случае не мертв. Миф умолк только потому, что мы не стали его развивать («конструировать»). Воплощение в историческом Иисусе Христе вовсе не было реальным. Настоящая истина – в будущем. Она грядет. «Бог возжелал и желает стать человеком»[217]. Настоящее воплощение и истинное откровение Бога еще впереди.
Посул будущего и привлечение современного человека к великой задаче, задаче индивидуации как Боговоплощения, – лучший способ представить мертвого Бога снова живым. Жизнь – это будущее. И ощущение того, что у человека есть великая задача, повестка дня, миссия в мире, придает психическую реальность этой идее будущего, ибо означает активное участие, «стремление к целостности».
Индивидуация эмпирического человека и воплощение Бога равноценны, тождественны. Это один и тот же процесс, рассматриваемый с двух сторон. «Подобно тому как некогда человек открылся из Бога, так и Бог может, когда кольцо замкнется, открыться из человека»[218]. «Человеческое и божественное страдания дополняют друг друга, и эта комплементарность имеет компенсирующий эффект…»[219]. «Догматизация вознесения Марии указывает на священный брак в плероме, а он, в свою очередь, как уже было сказано, означает грядущее рождение божественного младенца, каковой в соответствии с Божьей тенденцией к воплощению выберет местом своего рождения эмпирического человека. Это метафизическое событие известно психологии бессознательного как процесс индивидуации»[220]. «Грядущее наитие Духа Святого на человека равнозначно поступательному воплощению Бога. Христос как законнорожденный Сын Божий и от века сущий посредник выступает первенцем и божественной парадигмой, стоящей в начале дальнейших воплощений Духа Святого в реальном человеке»[221]. «И это станет смыслом “богослужения” [Gottesdienst] – свет, возникающий из тьмы, Творец, осознающий свое творение, и человек, осознающий самого себя»[222].
Такова юнговская благая весть. Конечно, это утопия. Однако, как бы там ни было, «это та цель или одна из тех целей, что с умыслом назначена человеку творением, собственно, заключающая в себе этот умысел. Это и есть тот все объясняющий миф, который десятилетиями я создавал для себя»[223].
Но для того чтобы дать будущее Богу, его воплощению и откровению в эмпирическом человеке – после того как христианство в течение двух тысяч лет учило, что воплощение и истинное откровение Бога уже произошло в Иисусе Христе, – это существующее христианское послание должно стать недейственным и недействительным. Воплощение Христа, по мнению Юнга, вовсе не было настоящим воплощением. «…Христос же, напротив, в силу своей безгрешности живет в платоновском царстве чистых идей, достичь которого способно только мышление человека, но не сам он в своей целостности»[224], XXIII. «Впрочем, в христианском символе древо мертво, а человек на кресте вот-вот умрет, то есть решение проблемы происходит после смерти. Такова христианская истина»[225].