Теперь хотелось бы поговорить о размывании границ между тем, что Гигерих назвал «малой работой», то есть процессом индивидуации отдельного человека, и «большой работой», то есть процессом индивидуации человечества. В юнгианской литературе существует множество работ, в которых символы и мифы из различных традиций вырваны из исторического, культурного и общественного контекста и привлечены для иллюстрации архетипических измерений индивидуального развития и исцеления современных мужчин и женщин. Как будто мифы и символы были созданы для толкования и амплификации исключительно отдельно взятых траекторий развития конкретных личностей.

Все это, конечно же, началось с Юнга и его вдохновенного рассказа о том, как важна для жизни человека выработка собственной позиции по отношению к темам, которые с незапамятных времен были значимы для души. Рассмотрим, например, фрагменты «Воспоминаний», предваряющие изложение его взглядов на тему, которая традиционно идет рука об руку с верой в Бога, – жизнь после смерти. Обеспокоенный тем, что критический рационализм нанес травму полноценности человеческой жизни, Юнг убедительно доказывает, что мы должны вновь обратиться к этой некогда важной теме, используя наше воображение.

Человек должен иметь возможность сказать, что он сделал все, что в его силах, чтобы иметь какое-то представление о жизни после смерти или некий образ такой жизни, даже если это станет признанием его бессилия. Но не сделать этого – значит лишить себя чего-то важного. Потому что в этом вопросе обнаруживает себя вековое наследие человечества, полный тайн жизни архетип, необходимая составляющая той цельности, которая и есть наша личность, мы сами[65].

Если бы Юнг на этом остановился, мы, пожалуй, могли бы считать его взгляды неопровержимыми. Ведь многим людям жизнь и правда приносит больше личного удовлетворения, если ощущение тайны сохраняется благодаря воображаемому участию в них. И если, как говорил Юнг, наши рассуждения о жизни после смерти – всего лишь басни, рассказанные у костра за трубкой доброго табаку, то что в этом плохого?

Но Юнг идет гораздо дальше. В конце главы он рекомендует использовать в этом вопросе самые строгие из своих интерпретационных принципов, такие, как те, о которых мы говорили выше как о составляющих подлинной психологии:

Сходным образом дисциплинированное воображение, создавая модель непостижимого мира, базируется на эмпирических данных, т. е. пересказах снов. Этот свой метод я называю методом «необходимых показаний». Он воплощает принцип амплификации в толковании снов…[66]

Проблема здесь, как я уже указывал, не столько в том, что люди, которых Юнг подразумевал, не получат пользы от такого подхода. Вполне возможно, что получат (на уровне эго-безопасности, если не эго-интегрированности). Беспокойство скорее вызывает то, что происходит с психологией (то есть с методологической позицией подлинной психологии), когда палец, наносивший мазь, засовывают обратно во флакон.

Мы уже слышали от Юнга, что в мифах и сказках, как и в сновидениях, душа говорит о самой себе. Этим замечанием Юнг отличает душу в ее более широком смысле как сознание как таковое или разум как таковой от обычного, персоналистического смысла души, который проистекает из обусловленных эго желаний относительно того, какой бы мы хотели видеть душу на различных этапах жизненного цикла от колыбели до могилы. Это очень важное различие. Гигерих называет его «психологическим»: это различие между психологией души и о душе и психологией личности и о личности, или, опять же, между психическими явлениями, которые одушевляют человека или народ, и истиной этих явлений. Как отмечает Гигерих, когда Юнг проводил различие между психологией души и эго-психологией, он писал так, чтобы раскрыть психологию самого душевного явления, будь то Троица, символы трансформации в мессе, мифологические аспекты НЛО или видение шизофреником солнечного фаллоса[67]. Не обращаясь к внутреннему миру людей, он разрабатывал логическую жизнь тех символов, которые обозначали горизонт человека. Однако столь же часто он эту разницу размывал, как, например, когда, обосновывая свои рассуждения о жизни после смерти, он ссылался на то, что «остаются еще люди, которые нуждаются в этом, и уверенность в том, что жизнь их продолжится за пределом настоящего существования, значит для них очень много. Она заставляет их жить более разумно и спокойно»[68].

Здесь, и это важно понимать, терапевт-утешитель в Юнге взял верх над психологом, причем настолько, что он даже допустил применение своего психологического метода для создания успокоительных иллюзий! И это далеко не единственный пример такого потворства эго. Как напоминает нам Гигерих в одной из своих работ[69], Юнг также рассказал о женщине, которую встретил во время своих путешествий и чью жизнь он охарактеризовал как «гротескно банальную, совершенно бедную, не имеющую никакого смысла». Вспомнив о чувстве достоинства у пуэбло, с которыми он общался в Нью-Мексико и которые свято верили, что с помощью ритуалов они помогают Солнцу, своему отцу, передвигаться по небу, Юнг предложил ей толику того же лекарства:

Если бы она была убита сегодня, то ничего бы ровным счетом не произошло, ничего бы не исчезло – потому что она была ничто! Но если бы она могла сказать: «Я – дочь Луны. Каждую ночь я должна помогать Луне, моей Матери, всходить над горизонтом» – вот это было бы нечто! Тогда бы она жила, тогда бы ее жизнь имела смысл, имела смысл на всей ее протяженности и для всего человечества. Когда люди чувствуют, что живут символической жизнью, что они актеры в божественной драме, это приносит мир. Это дает единственное значение человеческой жизни; все остальное банально, и его можно отбросить. Карьера, производство потомства – все это майя по сравнению с тем, что ваша жизнь имеет смысл[70].

Читая этот отрывок, можно только восхититься прозорливостью предупреждения Фрейда, которое он сделал Юнгу во время их первой встречи в 1907 году! Он говорил об опасности высвобождения во имя анализа грязного потока оккультизма. Ведь именно к этому и сводится терапия Дочери Луны – к приливу успокоительных и утешительных для Прекрасной Души иллюзий, которая противится сизигии с Анимусом. Юнг этот момент тоже не понял и заклеймил как бездушный рационализм современного критического разума и современного мира.

Но главное, на что я хочу обратить внимание, – это пагубное влияние, которое это потворство эго и очернение критического разума оказало на принципы интерпретации Юнга даже в период его кропотливых библейских штудий. В своем предисловии к «Ответу Иову» Юнг подчеркивает тот факт, что он не смог написать книгу «c холодной объективностью», предоставив слово своей «эмоциональной субъективности»[71]. Подчеркивая это, он признается, что писал книгу в качестве ответа на провокацию. Возмущенный безнравственным отношением Яхве к Иову, он опирался на свой «нерефлектированный и притом устойчивый аффект, подобный долго не заживающей ране»[72]. И совершенно справедливо Гигерих спрашивает: «Почему он пишет книгу, если тема ее продолжает захватывать его своей “нуминозностью”? Почему он не считает своим долгом как психолог проработать этот “нуминозный” аффект и преодолеть свое чувство уязвленности им? Почему шрама давно нет, а рана осталась?»[73]

Далее в «Ответе Иову» Юнг снова судит и переписывает библейский текст в категориях аффектов, желаний и субъективных реакций, как, например, когда пишет, что «в массах бродит сильное желание, чтобы Заступница и Посредница заняла, наконец, свое место при Святой Троице и была принята “при небесном дворе” в качестве “Царицы небесной и Невесты”»[74], и считает это подлинным ориентиром для своего ревизионистского прочтения христианства. Подобно женщине, которую он встретил в своих путешествиях и чья жизнь, предположительно, имела бы смысл, если бы она могла сказать «Я – дочь Луны», так и в силу провозглашенного папой догмата 1950 года католики могут найти смысл в Вознесении Богородицы, а юнгианцы-верхогляды – в Софии, которую Юнг переносит из Притч и текстов Екклесиаста в свое изложение истории Иова[75].

И опять же из этого видно, что терапевт в Юнге взял верх над глубинным психологом. Не желая полностью отдавать свое сердце и разум задаче беспристрастного постижения того, что текст как он есть говорит о душе, он предлагает субъективно обусловленную политкорректную версию, призванную удовлетворить потребности людей, например, в добром Боге, метафизическом представлении женского начала, ресакрализации светского и т. п. Это полная противоположность настойчивой максиме Гигериха в духе алхимиков: «Наше христианство – это не народное (вульгарное) христианство». Напротив, Юнг стремился создать психологию для народа. Хотя он «четко различал» «психологию религиозного человека» и «психологию религии, то есть религиозных содержаний» и утверждал, что «познания в области религиозных содержаний» и дали ему «смелось вступить в дискуссию по религиозным вопросам»[76], он все же перепутал провода, и его психология души оказалась более персоналистической, чем он задумывал. Ибо, действительно, согласно его анализу, религия относится не к умопостигаемой душе как некоему способу (уже устаревшему) говорить о себе, а к людям, к непосредственно ощущаемым ими, значимым, самоценным переживаниям.