«Камешек в небе» вышел 19 января 1950 года, меньше чем через три недели после моего тридцатилетия. С тех пор я держусь Doubleday и во всем ими доволен. На данный момент они издали 111 моих книг, а 16 января 1990 года, воспользовавшись возможностью, отметили как мое семидесятилетие, так и сорок лет с публикации «Камешка в небе». В ресторане Tavern on the Green устроили большую коктейльную вечеринку с сотнями гостей.

В тот день я лежал в больнице. Но не мог же я всех разочаровать, поэтому под вечер тихонько улизнул. Джанет толкала мое кресло-каталку, а еще к нам присоединился мой преданный терапевт – доктор Пол Р. Эссерман. Прием прошел очень хорошо, хотя встречать гостей и выступать с речью мне пришлось в коляске. Потом я проскочил обратно в больницу, теша себя надеждой, что моего отсутствия не заметят.

Куда там! На следующее утро об этом с юмором написали в The New York Times, так что про меня знали все. Меня отчитали медсестры. Позвонил и отчихвостил меня Лестер дель Рей, потому что я якобы рисковал жизнью. Когда я позвонил по делу в Лос-Анджелес, молодая девушка начала беседу словами: «Ах вы негодник…»

Через три дня состоялось шестидесятилетие ASF, и я планировал выступить там, но в этот раз сбегать не осмелился, так что пришлось все пропустить. О чем до сих пор очень жалею. Ощущение, будто я предал Джона Кэмпбелла.

Меня часто спрашивают, почему я столько лет оставался в Doubleday. Похоже, считается, что как только писатель становится знаменитым и популярным, он должен привередливо относиться к издателям, устраивать аукционы и идти к тому, кто больше предложит. Таким образом можно становиться все богаче и богаче, но я так не могу. В Doubleday со мной хорошо обходились, а я ни при каких обстоятельствах не отплачу злом за добро. Всю жизнь благодарность и преданность были для меня фетишем, и я ни разу не пожалел, что потерял потенциальные доходы. Лучше упустить выгоду, чем чувствовать себя неблагодарным.

Мне говорят: «Ну конечно, они хорошо с тобой обходились, Айзек. А как иначе, раз ты приносишь им такую прибыль?»

Те, кто так говорит, ничего не понимают. Приходится объяснять, что когда я предложил свой первый текст и еще никто в Doubleday не знал, будет ли он успешен и напишу ли я еще, со мной уже обходились хорошо.

Проводником счастья стал мой первый редактор в Doubleday – Уолтер Брэдбери (все зовут его «Брэд»). Он был человеком среднего возраста, чуточку пухлым и (на мой взгляд) весьма напоминал британского актера Лео Генна. Он отличался добротой и мягкостью, излучал отцовскую, но не снисходительную ауру, которая меня успокаивала в самые тревожные мгновения. Он ненавязчиво давал творческие советы, помогал вычитать мои первые гранки, всегда был готов поговорить по телефону – даже когда я однажды позвонил ему домой из-за какого-то треволнения, а у него болел ребенок. Он все равно общался со мной по-доброму и не торопил. Это третий человек после Кэмпбелла и Доусона, который помог мне в карьере – причем, видимо, по одной только доброте душевной.

Но чтобы у вас сложилось о нем самое верное впечатление, придется поведать одну историю. В другом издательстве мне предложили аванс в две тысячи долларов за права на издание в мягкой обложке одного из моих первых романов – «Космические течения» («The Currents of Space», Doubleday, 1952). Я пришел в восторг, потому что для меня в те времена эта сумма казалась чудовищно огромной. Я сказал, что сейчас права принадлежат Doubleday, но пообещал уладить с ними вопрос.

Затем я позвонил с новостями Брэдбери, и, когда на другом конце провода повисло молчание, у меня замерло сердце.

– Я сделал что-то не так? – спросил я.

– Ну, в Bantam только что предложили три тысячи, – сказал Брэд. Я промолчал, а он мягко спросил – Ты им уже пообещал, Айзек?

– Ну, я сказал, что права принадлежат Doubleday, но да, пообещал.

– В таком случае берем две тысячи.

– Doubleday необязательно терять из-за меня деньги, Брэд, – сказал я. – Ваша половина от трех тысяч – полторы. Вычти полторы из этих двух. Мне хватит и оставшихся пятисот долларов.

– Не говори ерунды, – ответил Брэд. – Поделим пополам.

Другими словами, Брэд (и Doubleday) предпочли остаться без пятисот долларов, лишь бы я не нарушил слово. Может, для них это не такая уж большая сумма, но суть не в том. Для меня мое слово значит все, и из-за уважения Doubleday к моим принципам меня уже ничто не могло с ними разлучить – и не разлучило. (А еще, естественно, я больше ни разу не пробовал вести переговоры самостоятельно, вместо издателя.)

Деньги уже давно потеряли для меня важность. Мне хватает. Мне нужно что-то другое, и самое главное – роскошь писать все, что хочу, так, как хочу, находясь в комфортной уверенности, что это издадут. Благодаря Doubleday такая возможность появилась у меня с самого начала.

Так, когда я притащил огромную рукопись «Творчество Гилберта и Салливана с аннотациями от Азимова» («Asimov’s Annotated Gilbert & Sullivan», Doubleday, 1988), даже не предупредив, что над ней работаю, они ее издали, и слова не сказав. Они не могли ожидать чего-то лучше, чем выйти с книгой в ноль, но все-таки настояли на авансе крупнее, чем, на мой взгляд, заслуживала моя работа. Я так и сказал, но меня не слушали. Мне всегда давали аванс больше положенного, но каким-то образом умудрялись его окупить. (Не хочу быть несправедливым к другим своим издателям. Сейчас уже многие готовы идти мне навстречу, но первыми были Doubleday, причем в крупных масштабах.)

Я человек дружелюбный и дружу со всеми своими редакторами и издателями – просто потому, что иначе не умею. Если только я не болен, не взбешен и не погружен в тревоги (а все это бывает редко), я источаю улыбки, шутки и дружелюбие. И вроде бы поэтому – а еще потому, что я не люблю осложнений и не «бронзовею», – нравлюсь редакторам и издателям, которые относятся ко мне как к другу. Из-за этого тоже трудно покинуть Doubleday – как я потом объясню свой уход друзьям в издательстве?

Честно говоря, мне это нравится. Нравятся дружелюбие и неформальность в деловых отношениях. (Может, так бизнес не ведут, но иначе я не умею.)

Так, однажды я обедал с десятком редакторов из Doubleday, и разговор свернул на произвол писателей. (Соберись за обедом писатели, разговор бы, уверен, свернул на произвол редакторов и издателей, но лично я себе такого враждебного отношения никогда не позволял.) Как бы то ни было, один редактор цинично заявил: «Хороший писатель – это мертвый писатель». Я рассмеялся. Никто за столом как будто и не помнил о моем присутствии. Я так прочно вошел в семью Doubleday, что меня там уже не считали писателем.

Мое отношение к редакторам, конечно, в корне определило то, что моим первым редактором был Джон Кэмпбелл. Он совершенно уникален, но тогда я этого не знал. В первую очередь, он – старожил. Он пробыл редактором ASF тридцать три года, и ни разу не вставал вопрос о его замене. Его освободила от занимаемой должности только смерть.

Естественно, я всех редакторов считал богоподобными могучими старожилами, и меня немало потрясло, когда я узнал, что они часто скачут из издательства в издательство.

Так я очень огорчился, когда Брэд ушел в другую компанию. (В итоге он вернулся в Doubleday.) Естественно, меня передали другому редактору, а когда уволился он – новому, и так далее. Всего у меня в Doubleday было девять редакторов, один другого лучше.

После Брэда пришел Тимоти Селдес. Он был высоким и худым человеком с грубым лицом, но при этом довольно привлекательным и с вечной легкой улыбкой. Он постоянно разыгрывал ворчливость и сердито звал меня по фамилии, но я видел его насквозь. На самом деле мы так сдружились, что я его подкалывал. Осторожно вытянув из него признание, что писатель Гилберт Селдес – его отец, писатель Джордж Селдес – его дядя, а актриса Мэриэн Селдес – его сестра, я спросил с наигранной невинностью: «И каково быть единственной бездарностью в семье, Тим?»

Он со мной поквитался, когда напомнил об одном неприятном факте. Мы с ним шли на обед, и я придержал для него тяжелую дверь ресторана. (Я знаю свое место.) Но Тимоти взял дверь и жестом пригласил меня войти.

– Ты же редактор, Тим. Ты и иди первым, – возразил я.

– Ни за что, – сказал Тим. – Мама меня учила, что старших надо уважать.

И так я осознал, что действительно старше его. Теперь вундеркинд стал старше своего редактора. (А на данный момент – даже старше Папы Римского и президента Соединенных Штатов, а еще мне в два с половиной раза больше лет, чем моему нынешнему редактору в Doubleday.)

Из-за дружбы с редакторами и удовольствия от общения с ними мне было трудно найти агента. Конечно, начиная литературную карьеру, я еще слыхом не слыхивал о них. Я работал с Кэмпбеллом напрямую, потому что не мог и представить себе посредника. Затем, когда я услышал об агентах, мне показалось нелогичным отдавать 10 процентов со своего заработка, когда я продаю рассказ, который пишу без сторонней помощи. (Я еще не слышал о торгах за лучшие условия, вторичных авторских правах и других тонкостях, в которых агенты разбираются, а я – нет.)

Конечно, когда Фред Пол помог продать мой первый роман, у меня не осталось выбора, кроме как взять своим агентом его. Он управлял «Литературным агентством Дирка Уайли», – названным в честь еще одного футурианца, который, как и Сирил Корнблат, умер молодым, – и три года занимался моими романами. Фред хорошо справлялся с работой агента, как и с другими делами, за которые брался, но почему-то агентство не приносило прибыль и в 1953 году прекратило работу. Тогда передо мной встала проблема и отношения между нами впервые охладились, но все это прошло – и в конце концов мы стали дружны как никогда.

Во всяком случае, с тех пор у меня нет литературного агента, не считая нескольких личных проектов, где без их помощи не обойтись. И меня это устраивает. Мне нравится продавать лично и предоставлять издателю беспокоиться о вторичных правах. Это избавляет от хлопот.

Более того, у меня нет вообще никаких помощников – ни секретаря, ни машиниста, ни управляющего. Я работаю один, в своем кабинете, сам отвечаю на звонки и почту.

Это тоже многих удивляет, но ничего странного тут на самом деле нет. Моя нагрузка росла так постепенно, что ни разу не было резкого скачка, после которого я сам бы уже не справлялся. Ситуация похожа на древнегреческий миф о Милоне Кротонском, прославленном атлете. Говорят, он поднимал новорожденного теленка каждый день, пока тот рос, и в итоге носил на плечах уже взрослого быка.

Я отыскал в таком положении дел немало преимуществ. Будь у меня работники, пришлось бы арендовать офис и работать не дома. К тому же понадобилось бы раздавать указания, следить, перепроверять их работу, указывать на ошибки, нервничать и так далее. Все это меня бы замедляло и злило.

Меня устраивает моя жизнь.