Как только я научился читать, причем мои навыки в этом деле постоянно улучшались, возникла серьезная проблема. Читать было нечего. Учебников хватало всего на несколько дней. Я проглатывал их залпом в первую же неделю семестра и осваивал программу на полгода вперед. Учителя не могли сказать мне ничего нового.

Отец купил кондитерскую, когда мне было шесть, и там было что почитать, но он меня к этому и близко не подпускал. Ему казалось, что это мусор. Я сказал, что такое читают другие дети, но отец ответил: «И забивают мозги мусором, а их отцам все равно. Мне – не все равно».

И я дулся.

Что делать? Отец оформил библиотечную карточку, и мать периодически водила меня в библиотеку. Когда матери надоело за мной присматривать и мне разрешили гулять самостоятельно, я первым делом направился именно туда.

И снова обо мне позаботился счастливый случай.

Будь у отца время и познания в американской культуре, наверняка он бы оберегал меня внимательней, чем просто не подпуская к ерунде в кондитерской. Он показал бы мне хорошую, на его вкус, литературу и в результате, сам того не желая, сузил бы мой кругозор.

Но он не мог. Я был сам по себе. Отец думал, что любая книга в общественной библиотеке – это качественная литература, и не следил за тем, что я там брал. А я без присмотра перепробовал всё.

Благодаря чистейшей случайности я наткнулся на книги о древнегреческих мифах. Все имена я читал неправильно и многого не понимал, но был заворожен. Более того, уже через несколько лет я перечитывал «Илиаду» снова, снова и снова, брал ее в библиотеке при любой возможности и возвращался к первой строке, как только дочитывал последнюю. Мне попался перевод Уильяма Каллена Брайанта, который (с высоты прожитых лет) кажется слабоватым. И все-таки я знал «Илиаду» наизусть. Мне могли бы процитировать любой случайный стих, а я бы ответил, откуда он. Читал я и «Одиссею», но уже без того удовольствия – она не такая кровавая.

И вот что меня удивляет. Я не помню, когда впервые прочитал о древнегреческой мифологии, но, видимо, совсем рано. Понял ли я, что это выдумки, а не правда? То же можно спросить и о сказках (а я прочел все сказки в библиотеке). Как человек понимает, что это всего лишь «сказки»?

Предполагаю, в обычных семьях детские книги читают ребенку вслух и тут же как-то поясняют, что на самом деле зайчики не умеют разговаривать. Не знаю. Как ни странно, я забыл, как это получилось у моих детей. Я им мало читал (слишком был занят своими делами) и не припомню, чтобы конкретно говорил: «Это просто выдумка».

Понятное дело, в детстве многие боятся ведьм, чудовищ, тигров под кроватью и прочих ужасных вещей, о которых начитаются, а значит, сперва принимают их за правду (особенно простодушные продолжают в это верить и во взрослом возрасте). Я никогда ничего такого не боялся – видимо, с самого начала знал, что все это просто вымысел, но, откуда знал, сказать не могу.

Конечно, я мог у кого-то спросить, но у кого? Отца слишком поглотили дела в кондитерской, чтобы его дергать, а мать была совершенно необразованной (не считая умения читать, писать и считать). Меня никогда не покидало неловкое ощущение, что их нельзя тревожить по пустякам. И я точно не спрашивал сверстников. Мне бы и в голову не пришло обращаться к ним с интеллектуальными вопросами. В итоге я был предоставлен сам себе, но все кончилось хорошо, вот только я не помню, как так получилось.

На самом деле, несмотря на мою превосходную память, многие очень важные для меня моменты я не помню и, как ни перебирай детские события, вспомнить не могу.

Например, в детстве мне попался томик с собранием сочинений Уильяма Шекспира. Точно не из библиотеки, помню, что он пробыл у меня долго. Наверное, кто-то дал почитать.

Я совершенно отчетливо помню, как продирался через «Бурю» – первую пьесу в книге, хоть она и последняя написанная Шекспиром (и единственная, в которой сюжет придумал он сам). Помню, например, как меня ставило в тупик слово «yare» («быстро, живо»). Складывалось впечатление, что это какое-то выражение моряков, но я ни разу не видел его ни до, ни (вроде бы) после.

Помню, как наслаждался «Комедией ошибок» и «Много шума из ничего». Даже как будто припоминаю, что мне нравились сцены с Фальстафом из первой части «Генриха IV». Короче говоря, меня привлекали комичные сценки, чего и следовало ожидать. Еще помню, что «Ромео и Джульетта» мне не понравились из-за телячьих нежностей.

Но вот что доводит меня до белого каления. Читал я «Гамлета» и «Короля Лира» или нет? Нет ответа. Более того, не помню, когда прочитал «Гамлета» впервые. Должен же быть момент, когда я его прочитал впервые или хотя бы попытался. Была же у меня какая-то реакция. Но нет, в памяти нет ничего. Пустота.

Если задуматься, тут встает целая серия вопросов. Когда я узнал, что Земля вращается вокруг Солнца? Когда впервые услышал о динозаврах? Предположительно, об этом и многом другом я вычитал в научно-популярных книгах для детей из библиотеки, но почему я не помню, чтобы говорил: «О боже мой, наша Земля летит вокруг Солнца. Как здорово!»

А остальные помнят, когда впервые о таком слышали? Это только я такой дурак?

С другой стороны, возможно, стоит в молодости во что-то твердо поверить, из памяти тут же стирается предыдущее состояние «незнания» или «неправильного знания»? Функция памяти просто вычищает из мозга все, что было раньше? Это полезно, ведь кому захочется жить с детским впечатлением, будто зайчики умеют разговаривать, когда ты уже узнал, что это не так. С таким вариантом я бы смирился и радовался, что я не дурак.

Следовательно, прихожу к выводу: я все-таки прочитал «Гамлета» и так высоко его оценил, что функция памяти выбрала простой вариант, будто я знал его всегда. И, полагаю, все остальное, что я узнавал в книгах, усваивалось не только в тот самый момент, но и ретроспективно.

Одно цепляется за другое, даже случайности. Однажды я заболел и не мог пойти в библиотеку, поэтому уговорил сходить мою несчастную маму, пообещав прочитать все, что она принесет. Принесла она художественную версию биографии Томаса Эдисона. Я расстроился, но раз уж дал слово, прочитал и, возможно, так впервые познакомился с миром науки и технологий.

Потом, с возрастом, художественная литература привела меня к нехудожественной. Невозможно прочитать «Трех мушкетеров» Александра Дюма и не заинтересоваться французской историей.

С историей Древней Греции (а не мифами) я познакомился, полагаю, потому что прочитал «Ревнивых богов» («The Jealous Gods») Гертруды Атертон (видимо, принял за мифологию). И вот я уже читал об Афинах и Спарте, а в особенности – об Алкивиаде. Представление об Алкивиаде по версии Атертон не оставило меня до сих пор.

Опять же, «Слава пурпура» («The Glory of the Purple») Уильяма Стернса Дэвиса познакомила меня с Византийской империей и Львом III Исавром[11], не говоря уже о греческом огне[12]. Другая его книга, чье название сейчас вылетело у меня из головы, познакомила меня с Персидской войной и Аристидом[13].

Все это привело меня к истории в целом. Я прочитал книгу по истории Хендрика ван Лоона, потом решил, что мне нужно что покрепче, поэтому, помню, взялся за мировую историю от французского автора девятнадцатого века Виктора Дюрюи. Я перечитывал ее несколько раз.

Читал я все это совершенно бессистемно, и словами не передать, до чего иногда добирался и как глупо это наверняка выглядело для остальных. В одной библиотеке (я обходил все в округе) я нашел сброшюрованные тома St Nicholas – детского журнала, процветавшего сто лет назад. Я брал подшивку за подшивкой – большие, в каждой – ежемесячники за год микроскопическим шрифтом, – и читал их запоем.

Там же я нашел сериал «Дэйви и Гоблин», хотя высоко его не оценил, потому что принял за подражание «Алисе в Стране Чудес», причем плохое. (Вот опять! Когда я впервые прочитал «Алису»? Не помню, но совершенно уверен, что, когда бы ни прочитал, просто влюбился.)

В каждом номере печатались доггерели[14] о компании наивных гоблинов, которая вечно попадала в опасные приключения. Иллюстрации доставляли особое удовольствие – например, один гоблин всегда одевался как стереотипный англичанин (цилиндр, фалды и монокль) и страдал в передрягах больше всех остальных вместе взятых.

Я, конечно, многое пропускал, но многое и читал.

Немного повзрослев, я открыл для себя Чарльза Диккенса («Записки Пиквикского клуба» перечитал двадцать шесть раз, а «Николаса Никльби» – где-то раз десять). Я даже продрался через такие неожиданные вещи, как «Вечный жид» Эжена Сю (меня привлекло слово «жид» в названии) и «Парижские тайны» (меня привлекли «тайны»). Прочитанное меня потрясло. Оторваться было невозможно, но меня от начала до конца поражала картина бедности и преступности, которую рисовал Сю. До сих пор содрогаюсь от одной мысли. В диккенсовских картинах нищеты и несчастий всегда оставалась крупица юмора, благодаря чему они были терпимы. А Сю не сдерживался.

Читал я и заслуженно забытую книгу «Десять тысяч в год» («Ten Thousand a Year») Сэмюэла Уоррена с блестящим злодеем Ойли Гэммоном. Кажется, тогда я впервые понял, что настоящим протагонистом может быть злодей, а не «герой».

Практически единственное, что я пропустил полностью, – художественная литература двадцатого века. (Но не документальная – ее я читал с жадностью.) Сам не знаю, почему обошел современную литературу. Может, меня привлекали самые пыльные книги. А может, в библиотеках, куда я ходил, с современной литературой было хуже.

И этот детский бзик сохранился. Я до сих пор очень редко берусь за современную литературу (не считая детективов).

Все это невероятно разнообразное чтение – результат отсутствия присмотра – оставило неизгладимый след. Меня заинтересовали сразу двадцать разных направлений, и все эти интересы сохранились. Я написал книги о мифологии, Библии, Шекспире, истории, науке и так далее.

Оставило след даже незнание современной литературы – я отлично понимаю, что у меня несколько старомодный стиль. Но мне он нравится, и читателей, которым он тоже по душе, хватает, чтобы я не разорился.

Азы образования я усвоил в школе, но этого было мало. Настоящее образование – надстройку, детали, истинную архитектуру, – я нашел в библиотеках. Для бедного ребенка, чья семья не могла себе позволить книг, библиотека раскрыла двери к чудесам и достижениям, и я никогда не устану радоваться тому, что сообразил броситься в эту дверь и вынести для себя как можно больше.

Сейчас, постоянно читая о все новых и новых сокращениях библиотечных бюджетов, я думаю только о том, что эта дверь закрывается и американское общество нашло очередной способ самоуничтожения.