ОЛИВИЯ

Глава 5

Каждый раз, стоило мне снова задремать, Шарлотта принималась рыдать прямо у меня над ухом. Она была словно неумолимый будильник, решивший во что бы то ни стало не дать мне уснуть.

Лёжа в темноте на задней части повозки, где вместо постели была лишь солома, я мёрзла под мундиром мёртвого солдата и всё сильнее раздражалась, слушая Шарлотту.

Я понимала, что мы в опасности, но девушка не переставала плакать и причитать. Если она продолжит в том же духе, солдаты пустят пулю сначала ей в голову, а потом Эмили и мне — за то, что мы не смогли её успокоить.

Эмили пыталась утешить Шарлотту.

— Ну-ну, — говорила она. — Всё будет хорошо.

— Нет, не будет, — рыдала Шарлотта. — Папа умер.

— Это правда, но мы найдём способ сбежать, и тогда будем свободны, — прошептала Эмили.

— Нет, не найдём. Мы умрём! — простонала Шарлотта. — Они убьют нас так же, как убили папу.

Примерно через полчаса безуспешных попыток Эмили прошипела:

— Если ты, чёрт возьми, не закроешь рот, этот момент наступит гораздо раньше. А я, например, пока умирать не собираюсь. А ты?

— Сестра! — воскликнула Шарлотта, и в её голосе отчётливо звучал шок. — Отец пришёл бы в ужас от твоих ругательств!

— Ну, его здесь нет, не так ли? И тебя тоже не будет, если ты сейчас же не замолчишь! — тихо, но яростно ответила Эмили.

Шарлотта наконец затихла, свернувшись калачиком между Эмили и бортом повозки. Она всё ещё тихонько всхлипывала, но это уже можно было игнорировать.

Скорее всего, я всё равно не смогла бы уснуть. Со связанными за спиной руками было невозможно устроиться поудобнее. Я перекатывалась с боку на бок. Даже попыталась лечь на живот, но солома щекотала мне нос, заставляя чихать. К тому же я не хотела тревожить Эмили, лежавшую рядом. В конце концов я сдалась, свернулась на боку и стала слушать храп солдат.

— Значит, ты действительно хочешь найти способ выжить, Эмили? — прошептала я.

— Конечно, — так же тихо ответила она. — Я не позволю этим мерзавцам одержать надо мной верх.

Мне понравилась её решимость.

— Тогда нам нужно придумать план, — тихо сказала я.

— Зачем вообще что-то придумывать, если мы всё равно умрём? — прошептала Шарлотта.

— Если тебе нечего сказать по делу, лучше оставь своё мнение при себе, — сказала я, чувствуя, что вот-вот потеряю терпение.

Я надеялась, что Эмили не обидится на мою резкость по отношению к её сестре.

— Она права, Шарлотта, — прошептала Эмили. — Когда мы окажемся в безопасности, сможешь жаловаться сколько угодно. Но сейчас не время.

Она снова повернулась ко мне.

— Есть идеи?

— Для начала нам нужно освободить руки. Достаточно, чтобы развязали хотя бы одну из нас — тогда она сможет развязать остальных.

— И как, по-твоему, это сделать?

— Пока не знаю. — Мысли лихорадочно крутились у меня в голове. — Насколько туго тебя связали?

— Настолько туго, что я уже не чувствую пальцев. А у тебя?

Я пошевелила руками. Запястья были стянуты так крепко, что не оставалось ни малейшего люфта.

— А как у твоей сестры?

— Шарлотта, — тихо позвала Эмили. — Шарлотта. Ты не спишь?

Мы обе прислушались, но в ответ раздавалось лишь тяжёлое, неровное дыхание Шарлотты.

— Думаю, она наконец выплакалась и уснула, — прошептала Эмили. — Что теперь?

Я вспомнила о кинжале, закреплённом на бедре рядом с пистолетом. Если бы Эмили удалось дотянуться до моего бедра, возможно, она смогла бы вытащить клинок из ножен. Но без свободных рук я вряд ли смогла бы достаточно приспустить штаны.

Мой взгляд остановился на тускло тлеющих углях одного из солдатских костров. Боль будет адской, но, возможно, мне удастся пережечь верёвки на запястьях. Ожоги ведь заживут, правда? Только придётся следить, чтобы никто из солдат не проснулся, и не дать загореться одежде или волосам.

— Кажется, у меня есть идея. Ждите здесь.

— Что ты задумала? — прошипела Эмили, и в её голосе прозвучала тревога.

— Просто подожди. — Я подползла к краю повозки и осторожно спустилась на землю. Затем замерла, прислушиваясь, не подают ли солдаты признаков жизни. Уханье совы и далёкий вой волков наполняли ночь своей скорбной песней.

Я медленно подкралась к костру и присела рядом. Глубоко вдохнув для храбрости, я повернулась к углям спиной. Затем наклонила голову вперёд, чтобы волосы упали на грудь.

Жар был даже приятным, согревая мою окоченевшую кожу. Но уже через минуту всё изменится — когда он начнёт оставлять ожоги. Я собиралась подпалить верёвку, а затем тянуть её, пока она не порвётся, надеясь, что это случится раньше, чем я слишком сильно обожгусь.

Ну, была не была.

Я посмотрела в сторону повозки.

В темноте едва угадывался силуэт Эмили, и, похоже, она наблюдала за мной. Это придало мне сил. Она рассчитывала, что я спасу нас.

Я поднесла связанные руки ближе к тлеющим углям и закрыла глаза.

Тепло костра быстро превратилось в обжигающий жар, когда языки пламени коснулись моей кожи и принялись пожирать рукава рубашки. Я дёргала и тянула руки, чувствуя, как верёвка начинает поддаваться. Наконец она лопнула. Я отпрыгнула от костра и стала бить руками в рукавах по влажной земле, пытаясь сбить пламя. В конце концов мне удалось его потушить, хотя кожа всё же успела обгореть.

Неважно. Я была свободна. Сняв с талии остатки верёвки, я оглядела лагерь. Тихое ржание и фырканье лошадей вплетались в ночную симфонию стрекочущих насекомых.

Я-то смогу ехать верхом в темноте. А Эмили? А Шарлотта?

Проверить можно было только одним способом.

Я вернулась к повозке и прошептала:

— Всё, Эмили. Я свободна.

Я протянула к ней руки.

— Но ты ранена? Я видела, что у тебя загорелась рубашка, — обеспокоенно сказала Эмили.

— Ничего страшного. Повернись.

Эмили перевернулась на живот, и я быстро развязала узлы на её верёвках.

— Всё, ты свободна. Займись Шарлоттой, а я пойду добуду нам лошадей. Ты умеешь ездить верхом? — Я смотала верёвку, которой были связаны талия и запястья Шарлотты, собираясь использовать её как самодельный повод.

Эмили кивнула.

— А твоя сестра?

— Не очень, — ответила она.

— Значит, одной из нас придётся ехать вместе с ней. Справишься?

Эмили снова кивнула.

— Хорошо. Тогда нужно поторопиться. Развяжи её и убеди сотрудничать.

— Постараюсь, — решительно сказала Эмили.

— Отлично. Тогда за дело.

Я осторожно направилась к лошадям, прислушиваясь к каждому шороху.

Добравшись до них, я обнаружила, что солдаты оставили на животных кожаные недоуздки⁴, но сняли поводья. Для нас это было одновременно хорошей и плохой новостью. Мы могли увести лошадей, но управлять ими во время езды было нечем… если только мне не удастся привязать верёвку.

Я привязала концы верёвки к недоуздку одной из лошадей. Затем просунула руки внутрь недоуздка другой и увела обеих подальше от остальных.

Чалая лошадь⁵ послушно пошла за мной, а вот аппалуза⁶, на которую я смастерила самодельные поводья, заупрямилась. Я старалась сохранять спокойствие, терпеливо уговаривая её идти.

С ней было непросто. Придётся мне самой ехать на ней.

Когда я вернулась к повозке, Шарлотта снова устроила истерику.

— Нет! Мы не можем оставить папу! — рыдала она.

— Тише, тише, тише. Папа умер. Мы должны уйти. Он сам хотел бы, чтобы мы ушли, — прошипела Эмили. Она посмотрела в сторону лагеря, и её глаза расширились. — О нет. Кто-то идёт.

Я оглянулась через плечо и увидела, как двое мужчин выскочили из своих палаток.

— Эй! Стоять! — крикнул один из них, босиком бросаясь к нам.

— Чёрт. Надо уходить.

Я вскочила на спину норовистой аппалузы.

Испугавшись, она взбрыкнула и встала на дыбы, пытаясь сбросить меня.

Я вцепилась в её гриву и крепко сжала бока ногами.

Эмили забралась на повозку и перекинула ногу через спину своей лошади.

— Шарлотта! Садись позади меня!

— Нет! — закричала Шарлотта. — Я не оставлю папу!

Мужчины были уже совсем близко, осыпая нас ругательствами, пока бежали по усыпанной камнями земле.

Из своих палаток начали выскакивать и другие солдаты.

— Нужно уходить. Сейчас же! — крикнула я.

Один из мужчин вскинул винтовку и прицелился в нас.

— Шарлотта! Скорее! Залезай! — крикнула Эмили.

— Мне страшно, — всхлипывала Шарлотта.

Прогремел выстрел, и Шарлотту отбросило назад.

Эмили закричала. Её лошадь сорвалась с места.

Моя понеслась следом. Словно участвуя в скачках, она вырвалась вперёд, спасая собственную жизнь. Всё, что мне оставалось, — держаться в седле. Мне было больно из-за того, что случилось с Шарлоттой. Но если бы я вернулась за ней, это означало бы смерть и для Эмили, и для меня.

Далеко позади нас по земле загрохотал топот копыт. Прозвучало ещё несколько выстрелов. К счастью, было темно, и пули даже близко к нам не пролетали. Но грохот выстрелов всё равно испугал наших лошадей, и они понеслись ещё быстрее.

Мы мчались всю ночь. Я не знала, что стало с нашими преследователями, да мне было всё равно. Единственное, что имело значение, — мы были свободны. Мы скакали до тех пор, пока на небе не забрезжил рассвет, возвращая очертания окружающему миру, который до этого состоял лишь из смутных теней.

Я оглянулась назад. Никого не увидев, я перевела лошадь на шаг. Передо мной занимался прекрасный рассвет, пробивавшийся сквозь тонкую пелену облаков.

Лошадь Эмили тоже перешла на шаг.

— Это было близко, — сказала я Эмили. — Ты в порядке?

Наши лошади тяжело дышали, осторожно ступая по лесу под утреннее пение птиц.

— Да, — сдавленным голосом ответила Эмили. — Бедная моя сестра. Она погибла. Они убили её.

По её щеке скатилась слеза. Затем ещё одна, и вскоре она уже молча плакала.

— Мне очень жаль, Эмили. Жаль всё, что тебе пришлось пережить. Я знаю, какая боль сейчас у тебя внутри, — сказала я.

— Знаю. Это ужасно. Но я всё время напоминаю себе, что её мать ужасно её избаловала.

— Мать? Разве у вас не одна мать?

Эмили покачала головой.

— Моя мама умерла, рожая меня. Когда мне было три года, отец женился на Маргарет.

— Понятно… Значит, Шарлотта — твоя сводная сестра, — сказала я, направляя лошадь к небольшой роще, откуда доносилось журчание воды.

— Да, но папа и Маргарет души в ней не чаяли. Она родилась очень болезненной, и они едва её не потеряли. Поэтому они всегда старались её оберегать.

— Мне очень жаль, Эмили. Похоже, жизнь у тебя была не из лёгких.

Плечи Эмили медленно поднялись и опустились.

— Я рано поняла, что лучше не жаловаться. Шарлотта жаловалась за нас обеих. Я старалась не привлекать к себе внимания и помогала Маргарет с готовкой, уборкой и стиркой. Делала всё, что было нужно.

Мне нравилось её отношение к жизни.

Мы выехали к поляне рядом с журчащим ручьём.

— Думаю, здесь можно дать отдых лошадям… да и нам тоже. Я совершенно вымоталась, — сказала я.

— Я тоже. У меня уже глаза слипаются.

Я остановила лошадь и соскользнула на землю. Эмили сделала то же самое. Я отвязала один конец верёвки от недоуздка и свободно закрепила его на дереве. При необходимости лошадь могла бы легко освободиться, но при этом ей казалось, что она привязана.

Лошади тут же принялись щипать сочную траву.

Я улеглась на спину прямо на лугу.

— Как твои ожоги? — спросила Эмили, устраиваясь рядом.

— Пока не хочу смотреть. Больно, но я стараюсь не обращать внимания. — Я приподнялась на локтях и посмотрела на ручей, петлявший между берегами. Как только немного отдохну, искупаюсь и смою с себя всю грязь. — Каким был твой отец, когда ты росла?

— О, мне всегда казалось, что он хранит слишком много тайн. Когда я обнаружила в амбаре склад оружия, то начала подозревать, что он занимается чем-то недобрым. Но мне так хотелось верить, что он хороший человек, и я постоянно убеждала себя в этом. Маргарет никогда не расспрашивала его, но я видела, как тяжело ей всё это давалось. Насколько я могла судить, он часто исчезал в самое неподходящее время, а спустя несколько часов возвращался, ничего ей не объясняя. Думаю, именно поэтому она так много внимания уделяла Шарлотте, постоянно сюсюкалась с ней и хлопотала вокруг неё. Маргарет была несчастна в браке.

— Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?

— Она умерла пару лет назад. Заболела чахоткой. После этого Шарлотта стала ещё более зависимой от окружающих. Заботиться о ней пришлось мне, потому что папы почти никогда не было дома. Я это ненавидела. — Она поджала губы и уставилась в пустоту.

Чахоткой в XXI веке называли туберкулёз.

— Это, должно быть, было ужасно.

Её взгляд скользнул ко мне, а затем снова отвёлся в сторону.

— Пока Маргарет была жива, всё было не так плохо. Наверное, даже к лучшему, что Шарлотта тоже умерла. Иначе забота о ней целиком легла бы на мои плечи. — Её глаза расширились от ужаса, и она зажала рот ладонью. — Ох… Не могу поверить, что я это сказала. Господь меня покарает.

— Ты всего лишь сказала правду, Эмили. Если бы Шарлотта осталась жива, мы бы сделали всё возможное, чтобы о ней позаботиться.

Эмили легла рядом со мной и посмотрела в голубое небо.

— Ну вот, это моя история. А что насчёт тебя?

Я проводила взглядом тонкое облачко, медленно плывущее над нами.

Сколько я вообще могла ей рассказать, если родилась в другом веке? Хотя, если быть совсем точной, теперь уже в двух веках от этого.

— Рассказывать особенно нечего. Я тоже потеряла свою семью. И маму, и папу убили.

Эмили ахнула.

— Оливия! Это ужасно!

Я повернулась к ней, опираясь головой на локоть.

— Это разбило мне сердце. Я потеряла всех, кто был мне дорог. Даже мужчину, которого любила.

Одинокая слеза сорвалась с ресниц и скатилась по переносице.

— Ох, милая! — Эмили повернулась ко мне и погладила меня по руке. — Бедная девочка! Значит, ты тоже познала настоящее горе. Его тоже убили?

По моим щекам покатились новые слёзы.

— Я не знаю, где он. Во время нашего путешествия мы потеряли друг друга. Я скучаю по нему всем сердцем.

— Ах, как это прекрасно, что ты встретила настоящую любовь!

— Это и правда было прекрасно. Я встретила его после того, как меня предал человек, которого я считала своей настоящей любовью. — При мысли о Тристане желудок болезненно сжался.

Эмили молчала, позволяя мне самой разобраться в своих мыслях.

— Было так неожиданно найти любовь там, где я меньше всего её ждала. Мне потребовалось много времени, чтобы начать ему доверять. Я слишком долго жила с болью предательства. Я люблю Романа всем сердцем и всей душой. — Я всхлипнула.

— Это прекрасная история, Оливия. Не переживай. Ты обязательно найдёшь его снова. Любовь всегда находит дорогу. Не теряй веры.

Она подняла руку и вытащила из-под испачканного платья цепочку с кулоном. Сжав его в ладони, она снова спрятала украшение под ворот платья.

— Что это за кулон? — спросила я.

Во взгляде Эмили появилась светлая грусть.

— Это часть меня. Он напоминает мне о маме. Папа говорил, что он принадлежал ей и она хотела, чтобы он достался мне. Он подарил его мне на шестнадцатый день рождения. — Она перевернулась на спину, прижала ладонь к груди, туда, где под тканью лежал кулон, и погрузилась в воспоминания.

Я тоже перевернулась на спину.

Прошло всего два дня с тех пор, как я видела Романа, но казалось, будто минула целая вечность. Мысль о том, что я, возможно, больше никогда его не увижу, не почувствую его прикосновений и не проснусь рядом с ним, давила на грудь, словно тяжёлая могильная плита.

Ох, Роман. Я думала, что поступаю правильно, отправляя нас обоих в одно место, но вместо этого лишь разлучила нас.

Я вытерла глаза грязной рукой, покрытой волдырями от ожогов. Мне было больно. И телом, и душой.

— Оливия? — тихо позвала Эмили.

— Да? — ответила я, продолжая смотреть в небо.

— Что мы будем делать дальше? Мне ещё никогда не приходилось выживать одной.

Я вспомнила всё, чему меня учили на тренировках по выживанию, и время, проведённое в Риме, где мне пришлось начинать жизнь заново.

— А мне приходилось. Давай немного отдохнём, а потом приведём себя в порядок. Может быть, поблизости найдётся какой-нибудь городок, где мы сможем остановиться в гостинице или ещё где-нибудь.

— Мне нечем заплатить за гостиницу. А тебе? — спросила Эмили.

— Нет, — уныло ответила я. Даже если бы деньги у меня и были, это были бы монеты 208 года нашей эры. — Но мы что-нибудь придумаем.

Очень на это надеюсь. Если уж мне удалось выжить в Древнем Риме, то и в Америке XIX века я тоже сумею.

— Давай сначала немного поспим, а уже потом будем что-то решать. После этого поищем еду. Но сначала приведём себя в порядок.

Что бы я сейчас отдала за горячий душ. Ну что ж… придётся довольствоваться ручьём.

Я мгновенно уснула, думая лишь об одном.

Где Роман?