ОЛИВИЯ

Глава 22

Демоническое логово, в котором я оказалась, было, пожалуй, самым мрачным и отвратительным местом, какое мне когда-либо доводилось видеть. Тёмное, сырое, затхлое, оно буквально пропиталось злом и пороком. Пол представлял собой потрескавшуюся, обожжённую землю — точь-в-точь такую же, как кожа демона, когда с него спадал человеческий облик. Стены были затянуты миллионами тончайших паутин, которые колыхались от горячего, зловонного ветра, просачивавшегося сквозь трещины.

Где-то у меня под ногами раздалось громкое стрекочущее цоканье. Из трещины в земле выполз таракан размером с мою ладонь. Он поднялся на задние лапы и попытался вскарабкаться по моей ноге. Я задёргалась и лягнула его, зацепив носком ноги твёрдый панцирь и отбросив мерзкую тварь прочь.

У стены стояла старая, полуразвалившаяся детская коляска. Ткань, натянутая на её каркас, давно истлела и висела лохмотьями. Внутри неподвижно сидела старая кукла, уставившись на меня своими пустыми глазами. Она напомнила мне фарфоровую куклу, которую какая-то старая карга пыталась продать моей маме в тот день, когда Бальтазар её убил. От этого зрелища по спине побежали мурашки.

Я отвела взгляд и увидела ещё больше таких же кукол в таких же старых колясках. Всё вокруг напоминало мой личный кошмар.

Желудок скрутило, словно во время шторма. Страх царапал кожу своими когтями, заставляя меня дышать поверхностно, а рот пересохнуть.

Запах стоял чудовищный — такой, будто под потрескавшейся землёй неглубоко закопали мертвецов, и их тела медленно разлагались.

Роман всё ещё висел без сознания, опустив голову на грудь. Он едва касался пола кончиками пальцев ног, слегка согнув колени.

Я всматривалась в него в тусклом свете, пытаясь разглядеть хоть малейшие признаки дыхания или увидеть, бьётся ли жилка на его шее.

— Роман… Роман, проснись, — прошептала я.

Пожалуйста… Только будь жив.

Он едва заметно пошевелился и тихо застонал, но глаз так и не открыл.

Я медленно выдохнула с облегчением.

Наши запястья были стиснуты ржавыми железными кандалами, натиравшими нежную кожу. Руки уже онемели под тяжестью собственного тела — я висела так, что кончики пальцев ног едва доставали до пола.

От побитого временем потолка к железным кандалам тянулись паутины. Один маленький паук деловито продолжал своё дело, всё больше и больше расширяя свою сеть.

Как же мне хотелось, чтобы он сплёл для нас с Романом путь к спасению.

Позади меня со скрипом открылась дверь.

Я повернула голову через плечо.

В комнату широким шагом вошёл Бальтазар, всем своим видом излучая непринуждённую самоуверенность.

— Доброе утро, моя дорогая, — прогремел он. — Надеюсь, условия проживания тебя устроили?

— Мы прикованы к потолку в комнате, которая больше похожа на свинарник. Здесь нет ничего, что могло бы меня устроить, — прорычала я.

Ухмыльнувшись, он ответил:

— Тогда я велю служанке принести свежие полотенца. Хотя сомневаюсь, что это исправит твоё скверное настроение.

— Зачем ты притащил нас сюда? — бессильно процедила я, ненавидя то, что не могу пошевелиться, когда мне так хочется пнуть его по голове и собственными руками задушить. — Почему не убил нас? Зачем было тащить нас в своё отвратительное логово?

— Ну-ну, не будь такой грубой, — усмехнулся он. — Неужели всё настолько плохо?

Он неспешно подошёл ко мне и провёл пальцем по моей щеке.

Я тут же попыталась укусить его, словно разъярённая собака.

Он резко отдёрнул руку, и его губы исказились в презрительной усмешке.

— На твоём месте я бы так не делал.

Затем он слегка наклонил голову, и выражение его лица неожиданно смягчилось.

— В тебе так много от твоей матери. Просто поразительно. Особенно если учесть, что она тебя не любила. Она часто говорила мне, как сильно презирает твоего отца и как ненавидит саму мысль о том, что произвела тебя на свет.

В груди тугим комом свернулась неуверенность, словно клубок змей, вырвавшихся из невидимых пут.

Неужели это правда?

Нет… Не может быть.

— Ты лжёшь. Моя мама любила и моего отца, и меня! Я видела это своими глазами! Я это чувствовала!

Бальтазар укоризненно цокнул языком и покачал головой.

— Твоя мать была великим, великолепным, прекрасным созданием.

Он широко раскинул руки, словно восхваляя её.

— Нас связывала великая любовь — такая, которую ни один мужчина не способен ни испытать, ни даже понять. Подобную любовь невозможно было променять на брак с твоим жалким, ничтожным отцом. Ей было стыдно делить с ним постель. Так как же она могла принять тебя?

При одной мысли о том, что моя мать занималась любовью с моим отцом, его лицо исказилось от отвращения.

— Представь себе. Великолепная огненная птица, способная путешествовать сквозь время… и какой-то жалкий червь, который её трахает своим крошечным членом.

Он двинул бёдрами вперёд, изображая половой акт, и театрально содрогнулся.

Мне никогда не хотелось представлять своих родителей в постели друг с другом. Но картина, которую нарисовал Бальтазар, вызывала у меня приступ тошноты, и я сомневалась, что когда-нибудь смогу выбросить её из головы.

— Это всё, на что ты способен? Пытаешься отравить мой разум своими мерзкими измышлениями? По-моему, самый отвратительный здесь именно ты. А моя мать вообще видела тебя таким, когда твоя пересохшая кожа отваливается от лица целыми кусками?

Ноздри Бальтазара раздулись, словно мне удалось пробить брешь в его показном спокойствии. Он молниеносно оказался рядом, схватил меня за горло и с силой сжал.

Я вскрикнула, отчаянно пытаясь заставить его ослабить хватку.

— Если бы ты полюбила Тьму, ты бы больше никогда не смогла любить Романа Александера. Ты бы увидела в нём лишь слабость, грубую силу… жалкого червя, — прошипел он.

Его горячее дыхание обжигало мою кожу.

— Мы с твоей матерью любили друг друга сквозь время. Мне пришлось убить её за предательство. Но знаешь, что самое интересное?

Он отпустил меня, и на его лице расплылась коварная улыбка.

— В тот самый миг, когда я собирался её убить, она призналась мне в любви. Сказала, что у неё не было выбора и ей пришлось быть с твоим отцом. Она жалела его. Уверен, ты была зачата во время одной-единственной случайной близости, которой так отчаянно добивался твой отец.

— И это ты называешь «великой любовью»? Такой, из-за которой пришлось её убить? — парировала я, отчаянно пытаясь не позволить его лжи проникнуть мне в голову.

— Замолчи! — взревел Бальтазар. — Ты ничего не знаешь. Твоя мать была полна тайн. Она бы предала меня. Она бы убила меня.

Я яростно зарычала, извиваясь в своих кандалах.

— Какая же это великая любовь, если она хотела тебя уничтожить? Скорее всего, ты ей просто надоел.

— Ты ничего не знаешь! — Голос Бальтазара разносился отовсюду, отражаясь от стен. — Она отправилась к этому проклятому племени в поисках помощи. Она искала человека, которого ты знала как Мун Ли. И ответь мне вот на что: почему племя так и не сказало тебе, что Свирепый Ветер была твоей матерью? А? Почему? Вождь знал, что она твоя мать, но они скрыли это от тебя. Разве это не странно?

Что-то дрогнуло у меня в груди. Мысль о том, что мама пересекла время, чтобы оказаться здесь и найти Мун Ли, странным образом согревала меня. Я цеплялась за неё, как за спасительную соломинку. Значит, она всё-таки любила меня. Хотя бы немного. Но мысль о том, что Серое Перо не рассказал мне, что Свирепый Ветер была моей матерью, вызвала во мне вспышку гнева. Как он мог скрывать от меня такую важную правду? Неужели считал, что я не выдержу?

— Где скрывается Ли? — прорычал Бальтазар. — Ты знаешь, где он.

— Ты знаешь Мун Ли? — спросила я.

— Ха-ха, моя дорогая Оливия! Я знаю всё и всех. От меня ничего не скрыть, — ответил Бальтазар.

Так говорит человек, который понятия не имеет, где сейчас Мун Ли.

Я прищурилась, задумавшись.

— Я хочу кое-что тебе показать, — внезапно сменил тему Бальтазар.

Он медленно зашагал через своё логово. Каждый его шаг поднимал в воздух густые клубы удушливой пыли.

Я закашлялась, когда пыль проникла в лёгкие, невольно задаваясь вопросом, сколько яда скрывает эта земля.

Бальтазар остановился у противоположной стены и театрально взмахнул рукой.

Стена вспыхнула мерцающим сиянием, словно растворяясь в воздухе, и за ней открылся целый зал, заставленный кинжалами. Их клинки казались тусклыми, безжизненными — всего лишь куски металла, заточённые в этой жуткой пещере.

— Эти кинжалы… — произнёс Бальтазар почти благоговейным голосом. — Каждый из них принадлежал путешественнику во времени, которого я убил за прошедшие столетия.

Я невольно отпрянула.

Сколько же путешественников во времени он убил?

Их здесь были сотни.

Из-под земли снова донеслось стрекочущее цоканье.

Потом ещё.

И ещё.

Вскоре всё помещение наполнилось этим отвратительным стрёкотом.

Я настороженно опустила взгляд вниз, ожидая увидеть очередного таракана.

— Ты спрашивала, почему я до сих пор не убил тебя, хотя мог бы раздавить в любую секунду, — сказал Бальтазар, снимая один из кинжалов с крепления. — Жизнь порой бывает такой скучной. Иногда мне отчаянно нужна хоть какая-то встряска. Мне нравится играть с человеческими эмоциями, наблюдать, как реагирует человеческий разум. Вы все такие слабые. Но ты меня забавляешь, Оливия. Ты так старательно притворяешься сильной. Мне нравится проверять, как далеко я смогу тебя подтолкнуть.

Он слегка наклонил голову.

— Но в конце концов ты тоже сломаешься. Как и все остальные. И тогда мне придётся убить и тебя.

Не сводя с меня взгляда, будто заставляя смотреть, он поднёс клинок к носу и глубоко вдохнул.

Кинжал вспыхнул лёгким сиянием, словно пробудился ото сна.

— Да… Да… — почти в экстазе прошептал он.

Я даже не поняла, обращался он ко мне или к оружию, которое держал в руке.

Меня замутило.

Он ещё раз вдохнул запах кинжала и судорожно вздрогнул.

В следующее мгновение под тканью его брюк отчётливо обозначилось возбуждение, словно рядом с ним стояла возлюбленная.

Моё лицо исказилось от отвращения.

Что, чёрт возьми, он делает?

— Знаешь ли ты, что твой кинжал — твоё самое могущественное оружие? — спросил он, всё так же вынуждая меня смотреть ему в глаза. — Это был кинжал твоей матери.

Я не могла отвести взгляд.

— А это… — Он лишь на мгновение отвёл от меня взгляд, чтобы достать из-за кинжала моей матери маленький флакон с багровой жидкостью. — Это её жизненная сущность.

О боже. Меня затрясло от нахлынувших эмоций. У него кровь моей матери.

Стрекочущее цоканье тараканов стало громче и настойчивее.

— Кинжал Алины в сочетании с каплей её крови и произнесением древнего писания покажет тебе всё о твоей матери. Перед тобой откроется вся её жизнь. Кинжалы никогда не лгут и хранят только истину. — Бальтазар пронзил меня испытующим взглядом.

Из трещины в земле выполз таракан. Затем появился ещё один, стрекоча и жужжа.

Вскоре весь пол кишел этими тварями с твёрдыми панцирями.

Несколько окружили меня, поднялись на задние лапы и потянулись к моим ступням. Другие, расправив крылья, взлетели прямо на меня. Они ползли по моей шее и рукам, щекоча кожу и приводя меня в ужас.

Они облепили и тело Романа.

Он резко очнулся и с отвращением взревел. Как и я, он принялся извиваться и отбиваться. Его ноги доставали до пола, и он начал яростно топтать мерзких тварей. Хруст их раздавленных панцирей смешался с непрекращающимся стрекотом.

Меня полностью охватил ужас. Я смотрела на Романа, одновременно ощущая, как тараканы продолжают ползать по моему телу.

— Хватит! — рявкнул Бальтазар.

Его тяжёлый сапог с глухим стуком опустился на потрескавшуюся землю.

Тараканы пронзительно заверещали и бросились обратно в трещины, из которых выползли.

Кожу всё ещё покалывало в тех местах, где меня касались насекомые. Я чувствовала себя беззащитной, словно с меня содрали кожу.

Бальтазар улыбнулся.

— Готова?

— К чему? Какую ещё мерзость ты собираешься использовать против нас? — спросила я, напуская на себя храбрость, которой вовсе не чувствовала.

— Вот к чему. — Бальтазар отвернул крышку флакона и снова медленно, с наслаждением вдохнул его запах. Он протяжно простонал: — Ах… — и выпуклость под тканью его брюк заметно дёрнулась. Затем он поднял кинжал и осторожно капнул одну каплю на сверкающее лезвие.

Кровь зашипела, едва коснувшись металла. Бальтазар начал безупречно произносить слова путешественников во времени, и передо мной на сияющем кинжале начали возникать образы.

— Смотри, — сказал он, и его лицо исказила жестокая улыбка.

— Оливия, нет! Защити себя! — закричал Роман.

Но я уже не могла отвести взгляд, когда передо мной возник образ моей матери. Она улыбалась и смеялась, глядя на меня. Бальтазар ошибался — мама любила меня.

— Мама! — вскрикнула я.

Она раскрыла объятия, и мне до боли захотелось сделать то же самое и принять её в свои.

Но вдруг перед моими глазами возник полупрозрачный образ Бальтазара, тоже раскинувшего руки.

Настоящий Бальтазар, демон в своем логове с Романом и мной, расхаживал вокруг изображения, где он и моя мать занимаются сексом. При этом он поглаживал свою набухшую плоть сквозь ткань штанов.

— О, как я любил ее. И до сих пор люблю, — сказал он с тоской.

Видение исчезло. Затем вокруг меня полукругом возникло ещё несколько сцен.

В одной моя мать стояла под мостом в Париже, трахаясь с каким-то незнакомцем. В другой она лежала на роскошной кровати с балдахином и бархатными пологами, трахаясь с другим мужчиной. В третьей стояла на четвереньках, пока какой-то мужчина яростно трахал её сзади.

Во всех этих сценах лицо моей матери было исполнено блаженства.

— Убери это! — закричала я.

— Твоей матери было одиноко, когда меня не было рядом, — сказал Бальтазар, наслаждаясь моей реакцией. — Я разрешал ей свободно трахаться с другими мужчинами. Разумеется, когда возвращался, я убивал её любовников. Она так и не узнала, что с ними произошло, но я не мог рисковать и позволить ей продолжать трахаться с ними, пока меня не было.

— Больной ублюдок! — выкрикнула я. — Я не верю ни единому твоему слову.

Мне отчаянно хотелось стряхнуть с себя ощущение тараканьих лапок, всё ещё ползущих по моему телу, и навсегда выцарапать из памяти образы, которые показал мне Бальтазар.

— Это и есть жизнь твоей матери. Никакого обмана, — спокойно сказал Бальтазар. — С такой же лёгкостью я могу показать тебе твою жизнь. Или жизнь Александера.

— Не верь ему, Оливия, — сказал Роман. — Всё это лишь манипуляции, ложь и обман.

Мне хотелось верить Роману. Но где-то глубоко внутри я понимала, что клинок моей матери был лишь безмолвным свидетелем её жизни. Он хранил воспоминания в своей стали так же надёжно, как мой разум хранит мои собственные. Я вспомнила слова Серого Пера о том, что наши кинжалы способны показать прошлое, настоящее и, кто знает, возможно, даже будущее. То, что я увидела, было правдой. Моя мать была шлюхой, а Бальтазар — её любовником.

— До твоей жизни мы доберёмся следующей, гладиатор, — сказал Бальтазар, обращаясь к Роману.

— Только попробуй, — процедил Роман.

Бальтазар лишь пренебрежительно махнул рукой.

— А теперь вернёмся к жизни Алины, хорошо? По-моему, ты увидела ещё недостаточно.

— Нет! — закричала я. — Я больше ничего не хочу видеть. Ты уже показал достаточно!

— Или ты предпочитаешь, чтобы я ушёл и выпустил своих тараканов? Это были всего лишь детёныши, — произнёс Бальтазар, мерзко ухмыляясь.

При одной этой мысли меня затрясло всем телом.

Комната замерцала, и передо мной возникло новое видение. Моя мать сидела на пикнике посреди поля вместе с несколькими мужчинами и женщинами. Позади них возвышались Доломиты — огромная горная гряда на севере Италии. Мама рассмеялась, подняла зелёный с золотой эмалью кубок для вина и чокнулась им с кубками остальных. Затем, как и все вокруг, запрокинула голову и сделала глоток.

— Твоя мать была очень популярной и всеми любимой. Она и её семья обожали путешествовать по таким местам, когда жили в Италии. Она любила Италию, а Италия любила её, принимая её страсть к жизни и неиссякаемый жизненный пыл. Здесь ты видишь её в XVI веке, во времена Медичи, в окружении семьи и друзей, — сказал Бальтазар почти тоном экскурсовода. — Все обожали проводить с ней время.

— Не слушай его. Это всё игры с твоим разумом, — сказал Роман. — Пожалуйста, Оливия. Он просто пытается отравить твоё сознание.

Так заворожённая картинами из жизни моей матери, я перестала слышать голос Романа.

Следующее видение показало папу на вершине часовой башни. Он опасно стоял на каменном подоконнике высокого окна, глядя вниз с огромной высоты.

— Папа! Нет! — закричала я.

Моя мать бросилась к нему и оттащила от края.

Моё сердце переполнилось надеждой. Вот видишь? Моя мать любила моего отца. Она спасла его. И она любила меня.

Но эта мысль была выбита из моей головы, словно ударом бейсбольной биты. Следующее видение показало маму в тёмной пещере. Её живот был огромным и ходил ходуном.

Именно тогда я родилась. Иначе и быть не могло!

Затем мама подняла камень и принялась бить им себя по животу.

Мой отец бросился вперёд и вырвал камень у неё из рук.

Мама стала отбиваться, толкая его и пиная. Затем она начала молотить кулаками по мне, пока я пыталась выбраться из её утробы.

Во мне поднялась невыносимая волна горя. Я была никому не нужна. Мама никогда меня не любила.

Передо мной возник полупрозрачный образ моей матери. Она стояла в квартире Мун Ли, держа в руках предмет, похожий на мой кинжал. Она открыла небольшой флакон. Из его горлышка тонкой струйкой потянулся дым… или, возможно, какие-то испарения.

Так же осторожно, как Бальтазар капнул каплю крови моей матери на её кинжал, мама нанесла каплю этого странного вещества на мой клинок. Затем провела над ним рукой, пока жидкость впитывалась в металл, пропитывая его.

В голове вспыхнули воспоминания о том, как я едва не умерла, оказавшись в Риме, как была отравлена и как Роман с Амарой выходили меня.

Моя мать пыталась убить меня.

По моим щекам потекли горячие, полные ярости слёзы, и из груди вырвался крик отчаяния.

— Не верь этому, Оливия! Все эти сцены… они не могут быть правдой. Это всё ложь! — закричал Роман.

Но это не могло быть ложью. Именно моя мать пыталась меня отравить. Но как? Разве она не была уже мертва, когда отравила мой клинок? И тут меня осенило. Вскоре после моего рождения она тайком пробралась в квартиру Мун Ли. Там она нанесла на мой кинжал какое-то ядовитое вещество, чтобы я наверняка умерла, как только совершу путешествие во времени.

Вспышка ярости хлынула по моим венам, обжигая разум и сметая последние остатки здравого смысла. Мне хотелось кого-нибудь убить. Как моя собственная мать могла быть настолько чудовищной, чтобы желать смерти своему ребёнку? Меня переполнял гнев. Во мне вспыхнула жажда крови, какой я никогда прежде не испытывала, и мне отчаянно хотелось оборвать чью-нибудь жизнь.

— Продолжим, моя сладкая? — проворковал Бальтазар.

— Нет! — закричала я, извиваясь в своих оковах. — Я уже увидела достаточно!

— Оливия, прекрати. Всё, что он тебе показал, — ложь, клянусь. — На лице Романа застыло отчаяние. — Он манипулирует твоим сознанием. Так и есть. Он пытается отравить твой разум!

— Замолчи! — крикнула я Роману. — Замолчи! Всё это правда. Я знаю, что правда!

Бальтазар медленно направился к Роману.

— А что насчёт тебя, гладиатор? Хочешь, я докажу и тебе, что кинжал показывает правду? Ты можешь стать следующим. Разве тебе не хочется узнать, кто твой отец? Думаю, хочется.

— Пошёл ты, Бальтазар. Моим отцом был ублюдок, который бросил мою мать. Зачем мне знать, кем он был?

— Ха-ха! Ах, Роман! Твоим отцом была сама тьма. Демон, который трахнул твою мать, — сказал Бальтазар, и его глаза заблестели от удовольствия.

— Ты врёшь! Пытаешься меня обмануть! — закричал Роман, дёргаясь в своих кандалах.

— Вовсе нет, гладиатор. Твоя мать была молода и глупа. Она влюбилась во тьму. Мы умеем очаровывать и манипулировать. Соблазнить слабый разум проще простого, и твоя мать заглотила наживку.

— Нет! — закричал Роман.

— Как ни удивительно, твоя мать родила близнецов. Но только один из вас унаследовал гены своего отца — Марселиус, — сказал Бальтазар, медленно обходя Романа кругом. — Как думаешь, почему твой брат такой мрачный, почему его так легко захлёстывают тёмные вспышки? Его тело насквозь пропитано тьмой.

Где-то очень-очень далеко настойчивый голос шептал слова возмущения и потрясения в ответ на откровения Бальтазара о Романе. Но моя ярость сметала эти слабые мысли прочь.

— Манипулирующий ублюдок! Всё это игры с разумом! — Роман резко выбросил ногу, пытаясь ударить Бальтазара, но тот перехватил её рукой и одним быстрым резким движением вывернул.

Хрустнула кость.

Роман взвыл.

— Не вздумай испытывать меня, гладиатор, — прошипел Бальтазар. — Иначе я переломаю каждую кость в твоём теле.

Вот сейчас ты должна почувствовать сострадание, — прошептал голос где-то на задворках моего сознания. Твой любимый ранен. Неужели тебе всё равно?

Но этот голос был полностью заглушён всепоглощающим желанием убивать. При одной мысли о том, чтобы отнять чью-то жизнь, рот наполнился слюной.

Бальтазар взглянул на меня, словно оценивая состояние моего разума.

— И что ты сейчас чувствуешь, моя сладкая?

Я оскалилась и зарычала на него.

— Мне больно. Я в ярости. Я хочу кого-нибудь убить.

— Превосходно, — сказал он, неторопливо направляясь ко мне. — Я могу тебе с этим помочь.

Снова комнату наполнили щелчки и жужжание тараканов под полом. Но на этот раз мне было всё равно.

Бальтазар положил ладони на металл, сковывавший мои запястья, и железные оковы расплавились.

Я камнем рухнула на пол, успев смягчить падение руками и ногами, с глухим ударом упёршись в шероховатую каменную поверхность.

— Вот твоя следующая жертва, — с мерзкой ухмылкой произнёс Бальтазар, указывая на Романа. Затем он достал из-под плаща устрашающего вида кинжал и протянул его мне.

— Оливия, нет! — закричал Роман.

Я стремительно вскочила на ноги.

— Что ты делаешь?! — крикнул он.

Он не мог опереться на распухшую сломанную лодыжку. Всё, что ему оставалось, — удерживать равновесие на здоровой ноге, держа раненую на весу и подпрыгивая, словно ворона.

Я полоснула его кинжалом, и его рубашка из оленьей кожи распахнулась.

— Блядь! Оливия! Прекрати! — закричал Роман, всё ещё подпрыгивая на одной ноге.

Я видела любовь моей матери к Бальтазару, и меня от неё тошнило. Она любила его гораздо сильнее, чем я когда-либо смогла бы полюбить кого бы то ни было, особенно Романа. Их любовь была такой, что превосходила само время и жила в вечности. И потому передо мной оставался лишь один выбор.

Я должна была уничтожить Романа и убить любую надежду, которая ещё оставалась у нас.