Всю ночь шел дождь, будто оплакивая павших и моя принцесса отказалась отпускать меня в мою спальню, так что я так и заснула — в ее кровати, держа ее за руку. Во сне она вздрагивала и бормотала, а я долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и прислушиваясь к шуму дождя и далеким раскатам грома. В углу комнаты тускло горела ночная свеча, тени на стене перемещались, напоминая ночных воинов клана Ига и Кога, у изголовья, прислоненный к стене — стоял мой меч, «Благословение Рэнки». Так, чтобы можно было дотянуться рукой в любой момент. Здесь все еще не принято убивать в темноте из-за спины, но… на всякий случай. Может быть той ночью я зародила новую моду? Может поэтому Господин Зимняя Флейта был так настойчив в том, что я не пряталась в тени и не падала сзади-сверху на головы своим жертвам, а вызывала их на поединок и достойно сражалась один на один, как и положено благородным донам?

Я смотрела вверх и считала черных шиноби, прыгающих перед глазами вместо белых овечек — один шиноби, второй шиноби, третий шиноби… где-то на втором десятке сбилась и все же заснула. Снилась мне Мамочка Фудзино, которая смотрела на меня неодобрительно поджав губы и покачивая своим веером в руке. Потом мне снился залитый летним солнцем луг, по которому мы с химэ бежали, держась за руки и хохоча, а потом появилась Императрица Рэнка. В этом месте я проснулась, почувствовав чье-то присутствие. Открыла глаза и сразу же схватилась за меч, потянула рукоять на себя, вынимая из ножен, увидела темную тень в лиловом одеянии у моих ног и разжала пальцы. Если бы она захотела меня убить — я была бы уже мертва.

На краю нашей с химэ кровати сидела Ханами. Бледное лицо, темные круги под глазами, темные пятна на рукаве и груди. Она до сих пор так и не переоделась, с той самой ночи?

— Ты. — сказала я, не зная, что говорить. Она посмотрела мне в лицо и кивнула. Отвела взгляд. Я убрала меч в сторону и села. Рядом тихонечко посапывала химэ. Ханами в нашей спальне… я не знаю, что и думать. Она мне нравится и в то же самое время я чувствую, что она опасна, очень опасна. И не потому, что она сильна или быстра или умеет что-то, чего не умею я. Не знаю, насколько она на самом деле сильная или быстрая, я не видела ее в деле, слышала только хриплые крики самураев Минамото в ночи… значит достаточно быстрая и достаточно сильная. Но не это меня настораживает в ней. В ее взгляде читается постоянная готовность умереть или убить, она предельна серьезна каждую секунду времени и именно это делает ее опасной. Самый трудный противник для любого фехтовальщика это тот, кто не заботиться о своей собственной сохранности, кто всегда готов к обмену ударами, чья цель не выжить, а убить. Первая задача что стоит перед любым разумным человеком — отразить удар, а не нанести его. Потому что поединков будет много, врагов будет много, а один пропущенный удар может означать конец всему. Потому каждый разумный фехтовальщик сперва думает о том, как отразить удар. Но такие как она…

— Пойдем отсюда. — говорю я, вставая и накидывая на плечи халат. — Нам нужно поговорить.

Она кивает, и мы выходим в коридор. На дворе ночь, Сора с Идзуми спят, как и остальные слуги, спит старый истопник что обычно греет воду для купальни, спят служанки что подметают двор и таскают воду, не спит только трехцветная Тама, для нее ночь — время охоты.

Мы идем по коридору, я открываю перегородку и ступаю в крытую галерею. Свежий воздух, ветерок обдает мне лицо, дождь прошел, тучи разошлись и в небе висит убывающая луна. Над дверями и в галерее висят красные бумажные фонарики, освещая путь. Мы с Ханами идем дальше. Я знаю где здесь кухня, хоть мы ею и не пользуемся, нам приносят еду из дворцовой. Помню я все думала о том, чтобы завести своего повара и готовить самим, дабы не зависеть от причуд дворцовых поваров, но на павильон и правда выделяется всего сто пятьдесят коку, а этого достаточно чтобы прокормить сто пятьдесят человек рисом в течение года и кажется большой суммой, но на самом деле так только кажется. У той же Госпожи Кагуя одних только слуг около пяти сотен, и на самом деле чтобы прокормить человека в течение года одного коку маловато будет. Это же только рис… а остальное? Суп-мисо, овощи, рыба, яйца, водоросли? Дрова, свечи, масло для светильников, одежда? На самом деле один человек обойдется в год в три коку минимум… и это слуга. Содержание принцессы же… тут и дорогая бумага для писем и рисунков, а писать на дешевой тут моветон, все равно что в обносках ходить. Я уже не говорю о нарядах и прочем… а еда с дворцовой кухни бесплатно достается. Вот и весь секрет почему в павильоне нет своего повара. Хм, все-таки права Госпожа Сидзука, по сравнению с местными лордами и леди я действительно Скряга Павильона Весенней Луны. Но сто пятьдесят коку содержания — это же гроши!

— Проходи. — делаю я жест, помня, что Ханами не услышит меня, но она читает по губам и чувствует вибрацию под ногами. Интересно, как она сражалась в темноте, если она ничего не слышит?

Я зажигаю свет на кухне, растапливаю огонь в жаровне, ставлю воду для чая, нахожу остатки сладостей, что не доели в беседке, ставлю их на стол. Нахожу бутылочку сакэ и ставлю ее разогреваться на медленном огне. Сажусь напротив Ханами. Вздыхаю.

— Мамочка умерла. — говорю я, готовая к любому повороту событий. Она кивает. Значит уже знает. Хорошо. Некоторое время мы молчим, потом я встаю, забираю бутылочку с огня и ставлю перед ней чашку. Разливаю теплое сакэ. Поднимаю свою чашку вверх.

— Пусть путь ее души будет легок и светел. Пусть следующее перерождение будет удачным. За Мамочку. — говорю я, поднимая свою чашку. Ханами повторяет мой жест, мы выпиваем и я с размаху бью чашку о пол. Она следует моему примеру. Я так же молча — выставляю новые чашки и заново наполняю их. Пододвигаю поднос с уцелевшими сладостями к ней, и она отрицательно качает головой. Не будет даже цубакимоти? Она же их обожает… что же привело ее в ночи к нашему павильону, к спальне химэ? Мамочки больше нет, но ее глухонемая исполнительница, Палач Императрицы, Ханами — осталась. Кому она теперь подчиняется? Почему она так и не переоделась с той ночи? Где она была все это время? И наконец самый важный вопрос, вопрос, который я задавала себе все это время — почему она в нашей с химэ спальне? Вернее — в спальне химэ? Неужели Императрице так не нужна живая химэ? Если это так…

Я сглатываю. Меч остался в спальне, прислоненный к стене, но у меня за поясом есть айкути. У нее в рукаве нож, я это знаю, она всегда его носит там. Нож и шелковый шнур, потому что здесь считается гуманным не проливать кровь знатных дам, их душат. Я видела, как Ханами делает это, тянет не руками, а спиной, упираясь ногами и не давая шанса своей жертве. Мы сидим напротив, она не сумеет накинуть мне на шею шнурок, значит будет работать ножом… жаль я не видела, как она им работает, остается только гадать о ее технике. Как она будет держать нож, прямым хватом или обратным? Работать тычками или больше лезвием? Но одно мне ясно…

— Ханами. — говорю я спокойно и медленно, чтобы она могла прочесть мои слова по губам. — Ты мне нравишься. Всегда нравилась. Но если ты пришла в нашу спальню чтобы забрать химэ, то я тебя убью.

Наши взгляды встречаются. Она смотрит на меня серьезно и спокойно, несмотря на явную усталость и на темные круги под глазами. Качает головой. Я чувствую, как гора спадает с плеч. Она не за химэ… но что она тогда тут делает?

Ханами поднимает свою чашку вверх, смотрит на меня и молча — выпивает. Так же молча — разбивает ее об пол. Я следую ее примеру. За что мы пьем? Я не знаю. Ее рука скользит в рукав, и я подаюсь чуть назад, заводя правую руку за спину, нащупывая рукоять айкути. Все произойдет здесь? Так? Время замедляется, я вижу, как она медленно моргает, глядя на меня, как растягиваются в улыбке края ее губ… она улыбается! Почему?

Ее рука возвращается из рукава, сжимая знакомый мне предмет. Не нож. Некоторое время я смотрю на него. Это веер.

— Ты сохранила его. — говорю я, глядя на веер Мамочки Фудзино в руках у Ханами. Она снова качает головой. Встает из-за стола и обходит его сбоку. Садится передо мной в сэйдза, прямо на пол, туда, где повсюду раскиданы осколки от разбитых чашек, садится ни поморщившись ни одним мускулом и так же молча — протягивает мне веер, склонив голову в поклоне. Этот жест невозможно интерпретировать по-иному. Бери и владей. Я сглатываю.

— Ты серьезно? — спрашиваю я и тут же понимаю, что она меня не слышит, она склонила голову, а значит и прочесть по губам не может. Она просто замирает в таком положении и… в таком положении она очень уязвима. Стоит передо мной на коленях, обе руки вытянуты вперед с веером в них, голова склонена, она не увидит, не услышит, как я достану нож из-за спины. А ее шея склонилась передо мной, достаточно простого тычка…

Я принимаю веер из ее рук. Она выпрямляется и смотрит на меня, края ее губ слегка поднимаются. Она улыбается?

— Довольно. — ворчу я, протягивая руку. — Вставай уже. Я не буду новой Мамочкой, чтоб ты знала.

Она кивает и улыбается, на этот раз уже широко.

— Даже не начинай. — вздыхаю я. — Не буду и все тут. Цубакимоти будешь? Правда они с обеда остались…