Глава 11

На таком расстоянии я вижу белки глаз под черными масками, вижу, как отблеск светильников и фонарей, подвешенных под потолочными балками — играет на лакированных поверхностях доспехов. В мельчайших деталях различаю черно-красную шнуровку на наплечниках и наручах, широкие лезвия наконечников-срезней на стрелах что направлены прямо на нас… как в замедленной съемке вижу как они срываются с тетивы, летят прямо в нас… я ничего не успеваю сделать, лишь подаюсь вперед, раскрывая глаза шире и улыбаясь навстречу летящей смерти, ожидая удара, который отбросит меня назад, пробив ткань, кожу и плоть, пригвоздив к стоящей позади колонне из темного дерева…

В голове мелькает мысль что все получилось глупо, донельзя глупо, но по крайней мере я — доставлю весточки родным тех, кто еще жив…

Тама-сан из деревни Сирокава. Городзаэмон, кузнец. Тетушка Ма. Сестры Химари и Харуно из семьи Сато. Хана и Юки из Татибана. Сын Госпожи Тишины, Харуто. А еще я скажу своему мужу, Господину Такэда, какой он все-таки дурак… мог бы и пожить подольше…

— Ту-тунц! — удары стрел, в дерево, в шелк, в плоть! Покачнувшись, открываю глаза, когда я успела их закрыть? Опускаю взгляд, ожидая увидеть длинные древка с черным оперением, торчащими из своей груди и живота, но… на удивление ничего нет. Я сглатываю и ощупываю себя, убеждаясь в том, что ни одна стрела не попала в меня. Черные стрелять разучились?

Я — жива. Эта простая мысль бьет меня в голову как молот, вынимая позвоночник из спины и ослабляя пальцы на руках. Я вдруг понимаю как сладок воздух, которым я дышу, каждый вздох слаще патоки, слаще меда, кажется я бы стояла тут и дышала — целое столетье, просто дышала и ничего мне больше не надо… а еще я только сейчас поняла как же красивы лакированные доспехи черных, каждый их изгиб, каждый отблеск пляшущего света фонарей на них… я поднимаю свою руку и любуюсь ей, какая простота и изящество конструкции, каждая жилка на своем месте, я же могу согнуть пальцы, могу — повернуть кисть вот так… восхищаясь мастерством Создателя… и сейчас мысль о том, чтобы разрушить, сломать такую красоту — кажется кощунством.

Позади слышится всхлип. Химэ! Я оборачиваюсь, не выпуская ее руки из своей и вижу, что она — также цела и невредима, ни одной стрелы в ней нет. Зато красный паланкин практически уничтожен, стрелы разорвали шёлковые занавески, пробили легкие дверцы и вонзились в самое нутро, туда, где в полутьме виднелась чья-то белая рука, бессильно упавшая на подлокотник кресла. Белая рука, красное платье, ширма-занавеска на месте лица, яшмовая пагода на голове… и стрелы, что пронзили грудь и живот, их древка все еще трепетали в воздухе, словно им было мало крови и плоти.

— Нееет! — кричит моя химэ и вскидывает свой короткий нож к своему горлу, но я не сплю. Захват, завернуть руку, вынуть из слабых, холодных пальцев рукоять, отбросить нож в сторону, пережать сонную артерию и вот уже Соно-но Цубонэ — оседает на пол с тихим вздохом. Когда она очнется — у нее будет жутко болеть голова… если очнется. Это — самый лучший выход, отчаянный бросок на удачу, если я отвлеку внимание на себя, то лежащую под ногами химэ не станут добивать, она не представляет опасности… а как дама из знатного рода она все еще представляет собой лакомую добычу, она может достаться кому-то как трофей… но будет жить.

Отпускаю химэ и выпрямляюсь, глядя в лицо седобородому воину в черном. Сиба-но Мунэхару, по прозвищу Хитоцуми, Одноглазый Демон. Жаль, что у меня нет дымовой бомбы или ослепляющего порошка, чтобы прикрыть отход, а прыгнуть вверх, на потолочные балки прямо у всех на глазах, под прицелом у десятков лучников — самоубийство. У меня дрожат пальцы, грудь сдавливает страх перед переходом на ту сторону, только что я уже была готова умереть, но смерть прошла мимо, ударила в красный паланкин, однако лучники уже наложили новые стрелы… а ведь я только-только осознала, как же прекрасно жить… но придется умирать.

Щемящая тоска пронзает мое сердце, на секунду парализуя, заставляя замереть. Упасть на колени и взмолиться? Отдать все, но жить! Просто чтобы увидеть следующий рассвет! Один только рассвет, неужели я так многого прошу?

Я выпрямляю спину и только Аматэрасу знает скольких усилий мне это стоит. Выпрямляюсь и медленно извлекаю «Благословение Рэнки» из ножен. Так надо.

Наверное, надо сказать что-то пафосное, вроде «сегодня я буду пировать в Вальгалле», но у меня совсем не осталось сил. Я понимаю, что это конец и что все так и должно было произойти — как и было запланировано. Помощь не пришла, танцовщицы Бай Лин погибли все как одна, Мамочка и Ичи, Ханами — все мертвы. Императрице не нужны свидетели, ей нужны жертвы. Жертвы и герои. Осталось только выяснить кто же я в этом списке.

Я поднимаю меч, любуясь идеальной формой клинка и красотой полированной стали, выпрямляю руку, указывая на седобородого Одноглазого Демона и чуть приседаю, закладывая левую руку за спину.

— Ан гард. — говорю я, глядя как лучники поднимают руки, накладывая новые стрелы. Господин Хитоцуми не даст мне поединка, он видел на что я способна, ему не нужны земли, слава и женщины, он исполняет свой долг, как и положено самураю на службе у Минамото. Пусть так. Запомните этот миг, трусы. Миг, когда вы все стояли вокруг, боясь подойти к одной женщине с мечом, каждый ваш выстрел — это дань вашему страху, гордые северные воины! Пусть эта картина останется в ваших умах и сердцах навсегда… раз уж я не смогу больше убить никого из вас — я отравлю ваше существование!

— Именем Императора! Сложите оружие, мятежники, преклоните головы перед силой рода Тайра! — раздается крик и черные тотчас поворачивают свои луки в другую сторону, но в их ряды уже врубается тяжелая пехота в алых доспехах с камоном махаона! Черные, которых застали врасплох — пытаются или выпустить последнюю стрелу или же бросить луки и схватиться за мечи, но Тайра уже совсем рядом, накоротке, у них в руках короткие клинки-вакидзаши и дубины-канабо, окованные железом, абордажные топорики с крючьями, а еще они умеют с ними обращаться, а потому черные падают под напором свежих воинов как пшеница под серпом жнеца! Я опускаю меч, глядя как самураи рода Тайра в своих красных доспехах вырезают Императорскую Гвардию с камонами Минамото и Абэ. Красных больше, они крепче и сильней, все это почему-то напоминает мне войну между муравейниками, вон красный «муравей» одним ударом массивной дубины-канабо — вбил шлем и голову черного в плечи, а вот еще один — практически отрезал голову и отбросил тело пинком! Красная волна неостановима и неудержима, она смела черных словно метла, оставляя после себя лишь тела в черных доспехах на полу павильона. Я смотрю на то, как красные убивают черных и у меня в душе пустота. Ни радости, ни ликования, ни горечи — ничего.

— Стоять! Стойте, трусливые псы Тайра! — гремит голос, и я поворачиваю голову. Кричит седобородный, он поднимает вверх свой меч, скидывает с головы шлем, и я вижу, как развевается грива его седых волос. — Я — Сиба-но Мунэхару, вы все знаете меня как Хитоцуми! Есть ли среди Тайра тот, кто осмелится бросить мне вызов⁈ Или вы горазды только нападать со спины⁈

Как же сильно меняется прибой, думаю я, глядя на то, как красные — делают шаг назад, на секунду прервав резню. Из рядов красных муравьев выходит один — ничем не выделяющийся, такой же как все они, разве что ростом повыше и в плечах пошире, на одном плече у него лежит большая дубина-канабо, маска изображает рассерженного каппу, он стоит уверенно, расставив ноги пошире, словно хочет убедиться, что земля не уйдет из-под ног. Привычка моряка.

— Я Тайра-но Мицусада, младший двоюродный брат Господина Тайра-но Ёрисаку. Меня называют «Громовым Молотом». Рад повстречать вас в бою, Одноглазый Демон рода Абэ, Хитоцуми-сан. — говорит красный и снимает дубину с плеч, перехватывает обратным хватом и ударяет пятой, окованной железом — в пол. Раздается хруст, доски не выдерживают такого обращения. Вот так и закончится жизнь этого Хитоцуми… и если думать рационально, то и пусть. Его убьют, так же как и сотни, тысячи других, а ведь мудрая обезьяна сидит на дереве и ждет пока в долине дерутся тигр с драконом, чума на оба дома, Тайра и Фудзивара… ведь так? Он — мой враг, но его убьют и без меня, зачем мне вмешиваться, я же не местная, я не повернута на всех этих законах чести и кровной мести, я — осталась живой и этого достаточно. Осталась сама живой и химэ тоже… вон в отключке валяется.

— Минуточку! — повышаю я голос и делаю шаг вперед. — Я, Такэда-но Аяко, вдова Господина Такэда, требую поединка у этого труса! Он — отказал мне в праве поединка дважды, струсив и прикрывшись лучниками!

— … это правда, Хитоцуми-сан? — голова красного поворачивается в сторону седобородого. Тот вздыхает и разводит руками.

— У меня был приказ, Мицусада-сан. — отвечает он. — Но Госпожа Такэда все правильно описала. Действительно я не имел права принять ее вызов… ранее. Теперь же, когда… — он осматривает разгромленный павильон. Вокруг — воины Тайра в алых доспехах, на полу — его люди в черных доспехах. На ногах из черных остался только он и кучка его людей. Они обречены, так же как и мы ранее. Кто-то невидимый пишет сценарий скверной пьесы, все как по нотам и я — сыграю свою роль до конца.

— Тогда… — красный из Тайра окидывает меня взглядом с ног до головы и снова поворачивается к черному, седобородому. — Насколько я понимаю, сдаться вы отказываетесь, Хитоцуми-сан?

— Пожалуйста, не унижайте моего имени, Мицусада-сан. — кланяется в ответ седобородый. — Мы исполняем приказ Императора и единственный путь, которым все может закончиться — это если вы и ваши люди сдадутся нам. Со своей стороны обещаю вам что мы будем обращаться со сдавшимися в плен, как и положено соответственно статусу каждого.

— Хм. — красный наклоняет голову. Окидывает взглядом сперва свое воинство, красных за его спиной полным-полно, наверное, добрая сотня будет. И в отличие от черных они как раз замечательно подготовлены чтобы биться в тесноте павильона, у них короткие клинки и абордажные топоры с крючьями, вместо луков — короткие арбалеты, такие, чтобы выстрелить раз и отбросить в сторону. Черных же осталась жалкая кучка, едва ли пять человек во главе с седобородым, да и то парочка из них ранены, едва на ногах держаться, это видно. Вся эта картина являет собой значимый контраст со словами черного.

— Я уважаю ваше решение, Хитоцуми-сан. — говорит красный. — Ничего иного от знаменитого Одноглазого Демона я и не ожидал. Однако… — он бросает быстрый взгляд на меня. — Вы же видите, что вызов вам бросает девушка? На ней нет доспехов и… — еще один быстрый взгляд: — Она ранена.

Я опускаю взгляд. Я — ранена? Но где? Кровь, которая на мне — не моя… разве что коленка замотана повязкой и левая рука… порез, что я замотала тряпкой. Может еще парочка синяков, но кто в такой ситуации синяки считает?

— Все верно. — кивает седобородый. — Госпожа Такэда! Вы можете отступить и никакого ущерба чести рода Такэда не будет. Вы и так уже сделали… достаточно. Поединок с вами не несет ни мне, ни вам никакой чести. Победить женщину, которая уже ранена и без доспеха… — он качает головой. — Проиграть — и вовсе немыслимо. Но я готов дать вам возможность… если вы уверены в своем выборе.

— Я уверена. — отвечаю я, выпрямляясь. Зачем я это делаю?

— Что же… — вздыхает седобородый и вкладывает свой меч в ножны. — Мицусада-сан, боюсь вам и вашим людям придется подождать. — он достает короткий клинок-танто и буквально срезает с себя правый наплечник. Тот падает вниз с глухим стуком.

— Понимаю, Хицутоми-сан. — кивает красный. — мы подождем. — он поднимает руку и остальные красные — подаются чуть назад, образовывая круг. На пол падает еще один наплечник. Я приподнимаю бровь. Господин Хитоцуми, Одноглазый Демон — решил играть по-честному? Это… интересно.

— Акута-кун. — командует седобородый, продолжая снимать с себя доспехи. — Ты сдашься в плен.

— Но… — вскидывается было тот самый молодой с порезанной рукой. Жив все-таки, смотри какой живучий, думаю я.

— Ты — расскажешь о том, как все было. Про каждого. — говорит седобородый и молодой затыкается, кланяясь. Вот в чем дело, думаю я, не рассказал — не было. Все что сегодня произошло в Павильоне Весенней Луны теперь станет материалом для песен, басен и героических эпосов, а значит кто-то должен про это рассказать. Представляю, чего там про меня наплетут…

— … особенно про Подвиг Вдовы Такэда, про ту, что в одиночку убила два десятка воинов в темноте. — продолжает седобородый и красные из Тайра — переглядываются, а затем — поворачивают головы ко мне, разглядывая меня внимательней.

— Ту, что вызвала Господина Суругу, сотника из рода Минамото на поединок и убила его, поразив сперва в руки, так что он не мог сражаться, а уже потом — сбила с головы шлем и добила ударом в затылок. — продолжает седобородый и я понимаю, что он делает. Он — закрепляет легенду. Он уже обречен, и он знает об этом, но он хочет уйти на своих условиях. Во-первых, он раздувает мою значимость и опасность, так он поднимет значимость собственной смерти от моей руки… ну или если он выиграет — то значимость своей победы. Во-вторых, снимает вопрос о его выстреле господину Суруга в затылок, ему-то уже все равно, но уверена, что у старого перца есть семья, дети, жена и даже внуки. Им не все равно, за его поступки будут отвечать они, здесь с этим строго. И в-третьих, снимая доспехи, он предлагает бой на равных, формально он не обязан это делать, но такое точно останется в памяти… плюс пока он снимает их — он и сам может отдохнуть и его люди тоже в себя придут. Не то, чтобы это сейчас имело какое-то значение…

Глядя на то, как последние куски брони падают вниз я думаю о том, что не испытываю уже ничего. Я перегорела. Императрица выиграла в свою странную игру, ведь кто бы ни был в красном паланкине — это точно была не Рэнка, я узнала бы ее, даже с шелковым покрывалом на лице. Да и красные были слишком спокойны, глядя на паланкин… а значит там был кто-то другой. Кто? Скорее всего — Мамочка Фудзино, вот кто, думаю я, мысленно ужасаясь этой простой мысли. Я не видела ее довольно давно, она успела бы забраться в паланкин и принять смерть, предназначенную Императрице. Почему она? Да потому что именно смерть Фудзино принесет Рэнке наибольшие дивиденды. Одно дело если там была служанка какая-нибудь, подумаешь. И совсем другое дело — Легенда о Спасении Императрицы. Когда старшая фрейлина, она же лучшая подруга — спасает Рэнку, вытолкав ее в подземный ход или спрятав в шкафу, сама же садится в паланкин, чтобы у нападающих не возникло мысли поискать вокруг — вот это совсем другое дело. Ни я, ни Ханами, ни даже химэ для такого дела не годимся, тем более что химэ и так была подставлена под забой. Так что скорей всего в красном паланкине, пронзенная стрелами сейчас лежит Мамочка Фудзино… я бы хотела ошибаться, правда.

И поэтому я не испытываю ненависти к седобородому. Он такая же пешка в этом кровавом спектакле, шахматная фигура, которой жертвуют. Мы с ним стоим на одной шахматной доске и вся гордость, которая еще остается у пешки — это умереть с достоинством. Уйти на своих условиях. Поэтому у меня нет ненависти, есть только бесконечная усталость…

— Я готов. — наконец говорит седобородый Хитоцуми, он скинул даже темный поддоспешник и остался в обычном косодэ с рисунком каких-то цветов. На груди, в черном кругу — скрещенные перья, камон рода Абэ. Он поводит плечом, вытягивая правую руку из рукава, освобождая одно плечо и оставшись вот так — с наполовину обнаженной грудью и одной голой рукой, я вижу туго перевитые канаты мышц и сухожилий. Внизу у него — черные штаны-хакама, на ногах сандалии и… все. Пожалуй, можно сказать, что мы равны. В первый раз за все время у меня будет поединок с человеком, который не закрыт броней доспеха… он же видел на что я способна с мечом в руках, значит он — самоубийца. Старый ублюдок решил уйти на своих условиях — раздуть из меня легенду и умереть от руки легенды. Теперь что бы я не делала, как бы я его не убила — это сыграет ему на руку. Вернее — на руку его семье и потомкам.

Наверное, раньше я бы возмутилась. Попробовала бы найти такой способ, при котором его имя бы полоскали и трепали бы с позором и стыдом. «Тот самый Хитоцуми, которого убили так позорно» или «тот самый Хитоцуми, которого оставили жить оскопленным слепцом». Но сейчас… сейчас мне было все равно. Этот человек пришел исполнить свой долг как его понимает и исполнил его до конца. Он и я не можем сосуществовать в этом мире одновременно, а потому я убью его сейчас. Но я не стану издеваться над ним. В чем заключается милосердие? В остроте лезвия…