Памяти Кирилла (KiTa)

«Равновесие — это не застывший покой, а постоянное напряжение между атакой и защитой; между долгом и кровью в бесконечной войне; между системой, требующей покорности, и силой, что рождается в свободе выбора. Когда старые договоры трещат по швам, а новая кровь не окрепла, выживает не тот, кто ищет защиты, а тот, кто умеет держать весы, не давая чашам опрокинуться… Даже если для этого придётся самому стать встать на одну из них»

Трактат XVI века «Принцип равновесия», автор неизвестен

Глава первая

Холодный свет луны пробивался сквозь жалюзи, рассекая темноту палаты на косые полосы. Дежурное мертвенно-синее свечение плафона над дверью ещё больше сгущало атмосферу безысходности, царившую здесь вот уже третий год. К острым запахам лекарств примешивался ещё один, с нотками весенней прели, как будто где-то здесь совсем недавно сошёл снег, под которым находился большой ковёр сопревших за зиму листьев и травы.

На койке под тонким шерстяным одеялом лежал мужчина. Он был опутан разноцветными проводами, идущими к медицинской аппаратуре, монотонно попискивающей и передающей информацию о состоянии пациента на монитор. И это уже длилось третий год.

Почти три года в коме.

Медсёстры, ухаживавшие за мужчиной, не имевшим ни имени, ни фамилии (точнее сказать, никто не знал, как его зовут), называли его между собой «Призраком». Ведь когда он поступил в ожоговое отделение Экстренной медицинской помощи Центральной Лечебницы, на нём почти не было живого места. Создалось впечатление, что несчастного вытащили из эпицентра пожара, и по какой-то прихоти Богов он ещё дышал, оказавшись на операционном столе. Целители, экстренно вызванные из Императорской Клиники (у местных не оказалось достаточной квалификации в таком сложном случае), сначала помогли купировать всевозможные осложнения, а потом взялись за восстановление кожи. Понадобился целый год всевозможных магических воздействий, чтобы незнакомец, наконец, отошёл от края могилы.

Но из комы он так и не вышел. Его восстановленная кожа прибрела какой-то странный бледный цвет, через почти прозрачные веки с алыми прожилками виднелось движение глазных яблок, как будто несчастный что-то рассматривал в глубине своего бесконечного сна. На руках, ногах и на теле проглядывались капилляры, сеточки вен и артерий. Впечатлительного человека столь жуткая картина могла повергнуть в шок. Лысый череп, покрытый красными пятнами, похожими на какие-то лишайные нашлёпки, особенно неприятно смотрелся на вмятой подушке. Тонкие и невероятно красные губы, как у вампира, сжимали гастростомическую трубку, через которую вводили питательные бульоны, лекарства и магические зелья. Грудь под натянутым одеялом равномерно вздымалась. Человек был жив, как ни удивлялись врачи и медсёстры, но упорно не хотел выходить из комы.

Сознание Призрака витало то в липком тумане, где время текло, как мёд, то разрывалось яркими вспышками выхваченных из глубин памяти картин: ручейки расплавленного золота на дворянском гербе над дверью огромного и красивого трёхэтажного особняка; мужские крики, перемежающиеся с выстрелами и треском атакующих плетений; отчаянные женские и тонкие детские. Тени, мечущиеся в дыму и пламени, злые и обречённые возгласы слуг, охранников и хозяина, требовавшего сжечь архивы, но сохранить любой ценой чёрную папку.

Что это за папка, Призрак не мог вспомнить, но точно знал, что приказ был отдан ему. Самое забавное и трагичное одновременно состояло в том, что пожар рано или поздно уничтожит не только бумаги, но и людей, которые никак не могли вырваться наружу. Их хладнокровно расстреливали из огнестрельного оружия и убивали магией на крыльце и под окнами, а тех, кто избежал подобной участи, догоняли в парке или на лужайке, и безжалостно добивали.

Призрак помнил, как добежал с какой-то горящей головёшкой в руке до архивной комнаты, приложил к выемке двери амулет, отданный ему хозяином, ворвался внутрь и стал поджигать стеллажи с бумагами, папками, какими-то свитками. Пусть помещение и было защищено рунической вязью по стенам, но рано или поздно огонь всё равно добрался бы сюда. Хозяин поступил правильно. Нельзя надеяться на пожар. Могло случиться так, что нападавшие добрались бы до архива раньше.

Нужную папку Призрак отыскал довольно быстро, потому что князь описал точное место, где она лежит. Вытащив её из потайной ниши в стене, опять же используя амулет, мужчина выскочил из комнаты и помчался по коридорам, зная, где может спрятать самое ценное, что в ней было. Хозяин, будто предчувствуя свою гибель, незадолго до нападения показал своему слуге тайник. Странно, почему господин посчитал, что у Призрака есть шанс избежать гибели, и однажды он передаст опасные документы в нужные руки. Сегодня никто не выйдет живым из особняка, увы.

Коридор, ведущий в подвал, заволокло едким дымом, сверху падали куски обгоревшей штукатурки — настолько сильным был жар, что стены лопались и осыпались на пол крошевом камня. Призрак прикрыл лицо рукой и старался не дышать, но лёгкие разрывало от недостатка воздуха. Вот-вот готовая вспыхнуть на теле одежда только усугубляла его страдания. Тем не менее, ему удалось проскочить сквозь бушующее пламя, начисто сожравшее кухню и все подсобные помещения. За шиворот упала горящая головня, и мужчина заорал, выгибаясь, словно уж на сковороде, лишь бы избавиться от боли. Так, наверное, чувствовали себя каторжане, когда раскалённое клеймо впивалось в их кожу.

Как он выбил перекошенную от жара железную дверь, Призрак не помнил. Прохлада подвала немного привела его в чувство, но всё равно сюда уже валил дым, настойчиво находя щели и отверстия. Скоро и здесь дышать будет нечем. Найдя нужный камень, мужчина надавил на едва заметный выступ, являвшийся механизмом, который привёл в движение небольшой участок кладки. В открывшуюся нишу он положил эту чёртову папку, закрыл хранилище и обессиленно сполз по стене на бетонный пол. Теперь можно и помирать. Из горящего особняка всё равно нет выхода. Одна из боевых групп князя Пронского попробовала вывести наружу через потайной лаз его двух жён, сестру и их маленьких детей. Всех перебили на выходе, который был обустроен за рекой, в двух километрах от особняка. Князю, защищавшему усадьбу от нападавших, остававшийся в живых охранник успел передать сообщение о трагедии. Теперь всё встало на свои места. В клане Пронских был предатель, стоявший близко к Главе Рода. Он знал все тайные выходы, знал количество людей, занятых в охране, какое у них вооружение, маги какого уровня защищают особняк. И нападение было стремительным, неожиданным. Весь Род Пронских собрался на чествование Патриарха — князя Юрия, которому исполнилось сто лет. Вот в самый разгар праздника и произошло нападение. Дерзость и наглость врага увенчались успехом.

Яблоки глаз Призрака забегали из стороны в сторону, тревожно пискнули приборы, цифры и линии на мониторе стали уменьшаться. Мужчина без имени заново переживал свою гибель. Он не стал сидеть в помещении, понимая никчемность своего положения. Вдыхая в себя запах дыма, сгущающегося в подвале, управляющий смог ещё здраво размышлять. Нужно как-то покинуть место захоронения документов, чтобы потом его тело не обнаружили здесь, и не задумалась, какого дьявола этот идиот вместо улицы рванул сюда. Значит, был повод. И начнут обыскивать помещение особенно тщательно.

Сжав зубы, мужчина поднялся на ноги и нашёл в себе силы выйти наружу, запечатать дверь артефактом. Пошатываясь, он побрёл по коридору навстречу своей судьбе. Главный долг выполнен. Задохнуться от дыма или получить пулю, чтобы мгновенно умереть — выбор оказался простым. Призрак поднялся, и пошатываясь, двинулся в обратном направлении. По пути он выбросил княжеский амулет в бушующее пламя, и с силой сжал свой, висящий на груди. Защитный артефакт мог дать ему несколько минут для того, чтобы прорваться наружу, на улицу и встретить смерть лицом к лицу, как и подобает мужчине, истинному и верному слуге Рода.

Активированный амулет создал вокруг него сияющий защитный кокон, сквозь который не проникал огонь и удушающий дым. Но, к сожалению, не мог избавить человека от дыма, который оказался внутри. Выкашливая лёгкие вместе с едкой дрянью, слуга продолжил продвигаться к выходу.

Но Призрак не учёл одного. Массивные потолочные балки и сам пол верхнего этажа обрушились на него в тот момент, когда он уже видел выход. Защита смягчила удар, но этого было недостаточно. Единственное, что ему помогло — одна из балок легла так удачно, что прикрыла лежащего без сознания Призрака от всей горящей массы полов и мебели второго этажа.

…Ему почему-то стало холодно. Мороз проникал под одеяло, сковывал руки и ноги, леденил своим дыханием лицо. Тонкая кожа ещё не могла толком защитить от внешнего воздействия, и Призрак впервые за три года застонал и пошевелился. Приборы опять запищали, но тут же успокоились. Распахнув глаза, мужчина непонимающе уставился в потолок, расчерченный косыми линиями света от уличных фонарей. Обведя взглядом палату, он не мог понять, где находится. Да, смерть отпустила его из цепких объятий, но что послужило для такого соглашения? Ведь Призрак не мог сказать и слова. Он до сих пор находился в объятом пламенем особняке, заново переживая один и тот же момент.

Тень, плотная, маслянистая и колышущаяся, отделилась от стены, и пульсируя бледно-синими прожилками, двинулась к койке, распространяя вокруг себя неимоверный холод.

— Просыпайся, — голос был бесплотным, похожим на змеиное шипение. — Хватит валяться и делать вид, что ты не хочешь жить.

Призрак зашевелился, на мониторе с быстротой стали меняться цифры, линии сердечного ритма тоже запрыгали вверх-вниз. Он почувствовал, как ледяные пальцы тени коснулись его лба, и резкая вспышка резанула по глазам, на мгновение показав объятую огнём фигуру, стоявшую на коленях. Ещё мгновение — и фигура превратилась в обугленную плоть, чем-то похожую на ту, что была нарисована на огромной картине, где вулкан уничтожал какой-то древний город. Призрак не помнил её название, но зато помнил, как выглядели тела людей, засыпанных пеплом. Вот точно так же…

Чужие пальцы сжали его виски. И Призрак застонал, выгнулся от хлынувших в него воспоминаний. Чужих и своих, причудливо переплетающихся и обменивающихся информацией. Стирающих границы, но оставляющих ярость и кипящую ненависть к тем, кто был виновником всех бед. Одна часть мозга помнила, кто уничтожил род Пронских, а другая — показывала лицо человека, победившего в смертельном поединке шамана Рахдая. Имя победителя, довольно странное и редкое, отпечаталось в памяти, но тут же заволоклось непроницаемым туманом беспамятства.

— Тебе пока рано всё это держать в голове, — прошипела тень. — Сейчас ты проснёшься окончательно и будешь жить, как и до этого. Но однажды я приду, и ты подчинишься моей воле.

Призрак снова выгнулся, трубка вылетела изо рта, аппаратура заполошно запищала, кардио-линия выпрямилась, и прерывистый писк перешёл в монотонный звук.

В палату ворвалась молоденькая медсестра, зажгла верхний свет и метнулась к кровати, где лежал Призрак. Его неподвижные глаза смотрели на потолок, из уголка рта вытекала слюна.

— Господи! — медсестра вместо первичной помощи почему-то выбежала наружу и появилась уже с дежурным врачом. Солидный дядечка с бородкой и в очках с тонкой оправой наклонился над мужчиной, приложил два пальца к шее, потом прощупал пульс на руке, хотя монитор бездушно показывал всю картину смерти.

— Отключайте аппаратуру, душенька, — наконец, сказал врач. — Отмучился, болезный.

Девушка шмыгнула носом и щёлкнула тумблерами. Огоньки на поддерживающей жизнь аппаратуре погасли, монитор печально потемнел. Доктор положил ладонь на глаза мужчины и провёл ею вниз, чтобы закрыть, но отскочил назад, едва не налетев на медсестру.

Призрак вдохнул в себя воздух, ощущая, как горят лёгкие. Тело дважды выгнулось, а потом мужчина замер, глядя на побледневших доктора и медсестру.

— Колояр… — непонятно прохрипел пациент, а затем его взгляд сфокусировался на служащих клиники. — Где я?

— Вы в реанимационном отделении Центральной лечебницы, — доктор видал многое, и со столь неожиданным переходом от смерти к жизни тоже встречался, поэтому сохранил самообладание. — Три года вы находились в коме, а несколько минут назад умерли, что я и зафиксировал. Вижу, жажда к жизни оказалась сильнее смерти. Я вас поздравляю с возвращением.

— Такого не может быть, Афанасий Никитич! — прошептала медсестра. — Аппаратура зафиксировала смерть от остановки сердца…

— Как видите, голубушка, всё не так однозначно, — доктор окончательно пришёл в себя, подтащил табурет поближе к кровати и взялся по-новому ощупывать руки, шею, прослушивать дыхание.

— Пить!

— Дайте ему немного воды, — кивнул эскулап, и пока медсестра осторожно прижимала мокрый тампон к губам Призрака, решил поделиться некоторой информацией, чтобы купировать возможные вопросы пациента. — Вы поступили в ожоговое отделение три года назад с сильнейшими поражениями кожи. Можно сказать, вы были не жилец, но за вас взялись очень хорошие специалисты. Кожу восстановили, хотя на это понадобился целый год. Из комы вы так и не выходили. Не зная вашего имени, тщетно было выяснять, кто же вы на самом деле. Единственная зацепка — вас привезли из усадьбы Пронских, где произошёл сильный пожар. Помните своё имя?

— Илья, — с трудом проговорил мужчина. — Илья Савин.

— Отлично! — обрадовался доктор и даже потёр ладони. — Родственники в Москве есть? Семья, родители? Впрочем, с фамилией на руках найти их будет гораздо проще.

— Нет… никого, — тихо ответил Илья. — Я с детства… воспитывался у князей Пронских… когда мама умерла…

— Ну, это долгая история, — скорбно поджав губы, произнёс доктор и решительно встал. — Голубушка моя, установить круглосуточное дежурство в палате. При осложнении срочно звать меня.

— Сделаю, Афанасий Никитич, — кивнула девушка. — Я сама буду находиться с ним до окончания смены.

— Интересный случай, очень интересный, — пробормотал доктор, выходя из палаты. — Звонить Яворскому в столь позднее время, пожалуй, не стану, а вот с утречка сразу и обрадую.

Оставшись наедине с Призраком, у которого появилось имя, медсестра склонилась над ним, поправляя одеяло, и вдруг заметила над сердцем татуировку, хорошо отпечатавшуюся на молодой розоватой коже: змею, кусающуюся свой хвост. Даже не татуировку, а скорее, тавро, которым метят животных. Как будто раскалили железо и прижали к груди. Девушка могла поклясться, что до сего момента у пациента ничего подобного не было. Она работала в реанимационном отделении уже полтора года и хорошо изучила тело Призрака. Клеймо появилось сегодня, и никак не раньше. Как можно было связать смерть и внезапное возвращение к жизни с этим знаком, медсестра не знала, да и не хотела углубляться в дебри метафизики. Магия или колдовство оживили Савина — ответ на столь интересный вопрос дадут специалисты. А ей стало немного страшно от произошедшего. Ещё и этот взгляд, сверлящий и проникающий в самую глубину, продирающий до такой степени, что по коже мурашки поползли.

— Вам ещё дать попить? — дрожащим голосом спросила она.

— Да, — коротко ответил тот, прикрыв глаза. Как будто понимал, насколько неприятно девушке глядеть на него.

Промокнув сухие губы Призрака свежим влажным тампоном, девушка поспешила выйти из палаты, чтобы хоть на несколько минут прийти в себя. Оставаться с пациентом до утра в одном помещении ей очень не хотелось. Но и ослушаться дежурного врача тоже было неправильным решением, чреватым выговором или даже увольнением.

* * *

Профессор Яворский, занимавшийся пациентом последние два года только из-за своего неутолённого любопытства, поднял телефонную трубку в тот момент, когда собирался сесть завтракать. Представившись, он молча выслушал чью-ту сбивчивую речь, и не теряя хладнокровия, ответил:

— Я буду через час. Ничего пока не предпринимайте. Медицинский пост выставлен? Хорошо, следите за самочувствием больного, и если что-то пойдёт не так, сразу звоните.

Он с треском положил трубку цвета слоновой кости на базу стационарного телефона и посмотрел на своё отражение в зеркале. Высокий, кряжистый и уже грузноватый для своего возраста мужчина с залысиной на лбу, щёлкнул подтяжками.

— Вот так сюрприз! — сказал он самому себе. — Хорошая диссертация намечается.

— Что ты говоришь? — из столовой послышался голос жены.

— Говорю, день сегодня чудесный, — входя в светлое и большое помещение, залитой утренним мартовским утром, откликнулся Яворский. Он на ходу справился с запонками на рукавах рубашки и сел на своё место. Жена, как обычно, расположилась на другом конце стола. Дети давно выросли, создали свои семейные гнёзда, и последние пять лет чета Яворских проводила время за трапезой в одиночестве. Прислуживала им горничная, шустрая и разбитная сорокалетняя женщина.

Профессор зачерпнул ложкой пшённую кашу, отливающую желтовато-янтарным озерцом растёкшегося сливочного масла, и не скрывая возбуждения, поделился с женой известием:

— Помнишь, я тебе про пациента рассказывал? Призраком его обозвали…

— Да ты день через день о нём вспоминаешь, — чуточку сердито ответила Светлана Игоревна, поседевшая, но не потерявшая элегантность и осанку, пожилая дама. — В последнее время вообще стал заговариваться, что пора отключать несчастного от системы жизнеобеспечения.

— Так и есть, — профессор намазал на разрезанную пополам булочку масло и положил сверху тонкую пластинку бекона. — Три года в коме, никто за это время к нему не пришёл. Мы сделали всё, что могли: розыскные листы по Империи разослали, в газетах печатали объявления, по радио целый год рассказывали о пациенте. Понятно, что уже никто из родственников не придёт.

— Неужели сирота?

— Более чем уверен, что так и есть, — вздохнул Яворский. — Но зато теперь узнаем имя таинственного Призрака. Если только мозг остался неповреждённым. Тогда другая проблема появится.

— Как бы не пришлось беднягу в странноприимный дом помещать, — заметила Светлана Игоревна.

— И такое может быть, не отрицаю.

Закончив завтрак, профессор стал собираться на работу. С трудом сдерживая нетерпение и не показывая, насколько ему хочется побыстрее умчаться в своему «любимому» пациенту, он спокойно надел пальто, взял из рук жены портфель, поцеловал её в щёку и вышел из дома.

Сев в свой любимый старенький «Орион», такой привычный и родной, Яворский без особой спешки доехал до Центральной клиники. Оставил машину на парковке, и с портфелем так же неторопливо направился ко входу с монументальными колоннами. Здание было старым, на что указывала дата его постройки на фасаде — 1898 год. Но реставрацию проводили дважды, подновляя стены, меняя окна и кровлю. Последний раз, лет тридцать назад полностью отремонтировали палаты, поменяли полы. Хотя бы стало не стыдно перед пациентами. Появилась современная медицинская аппаратура. Но Яворский понимал, что основная нагрузка ложится на Целителей и их подмастерьев — лекарей. Именно они, работая сообща, спасли несчастного Призрака, полностью обновив ему кожу.

— Слава богу, Дмитрий Алексеевич! — в холле его встретил Лужин, дежуривший сегодня ночью. — Я уже думал, что вам наскучил самый таинственный пациент в клинике!

— Чушь какая! — фыркнул профессор, отдавая пальто в гардероб. — Сейчас сразу и сходим к нему, посмотрим. Надеюсь, после выхода из комы с ним ничего не случилось?

— Спит, — доверительно проговорил Лужин, до сих не сняв белый халат. — Я приставил к нему сиделку с наказом не сводить глаз.

— Спит — это хорошо, сон предпочтительнее комы, — задумчиво откликнулся Яворский, поднимаясь по широкой лестнице и машинально отвечая на приветствия коллег и персонала клиники, снующих вверх и вниз. Рабочий день начинался обыденно, словно и не произошло события, которое могло взбудоражить всех причастных к пробуждению Призрака.

— А ведь наш пациент вспомнил имя! — воскликнул Лужин, подстраиваясь под шаг профессора, вроде бы и неспешный, но весьма широкий. — Назвался Ильёй Савиным.

— Вот как? — Яворский не остановился, но отметил эту информацию как очень важную. — Весьма любопытно. Надеюсь, вы уже дали запрос в нужные инстанции?

— Ещё нет, они же все с девяти работу начинают, — ответил доктор. — Как только провожу вас к Савину, займусь этим.

— Признайтесь, Афанасий Никитич, гложет вас любопытство, — профессор шутливо погрозил ему пальцем, — гложет? Аж домой не идёте после дежурства!

— Признаюсь, есть такой грешок! Но любопытно же!

— Да я не гоню вас, что вы, — толкнув широкие двустворчатые маятниковые двери, над которыми была приделана табличка «Ожоговое отделение», Яворский ускорил шаг. Он знал, где лежит особый пациент, и поэтому уверенно направился к той самой палате.

Спал Призрак или не спал — для Яворского сейчас это было неважно. Три года в коме, как бы он мог мрачно пошутить, достаточный срок отдохнуть и выспаться. И нисколько не удивился, что Савин лежал с открытыми глазами. Новая сиделка, сменившая на посту медсестру, кормила его с ложечки бульоном. Вернее, пыталась. То и дело мужчина неловко раскрывал рот, и на его подбородок лилась прозрачная жидкость. Сиделка с невероятным терпением вытирала пролитое.

— А ведь хорошо выглядит, — Яворский с порога оценил состояние пациента, и махнул рукой женщине, чтобы та не отвлекалась. — Каково ваше мнение, Афанасий Никитич?

— Думаю, пару месяцев ещё придётся полежать, — задумчиво ответил Лужин. — Нужно проконтролировать состояние кожного покрова, насколько быстро он восстановится до оптимального. Мы на Савина даже халат не надеваем до сих пор, только подгузники меняем. Я считаю, нужно включить в процесс адаптации и выздоровления магические процедуры.

— И с этим разберёмся, — Дмитрий Алексеевич дождался, когда сиделка приведёт в порядок пациента и выйдет из палаты, решительно сел на табурет. — Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться. Я — профессор Яворский, ваш, так сказать, неизменный сопровождающий…

— Ангел-хранитель? — выдавил из себя Савин.

— Нет-нет, это будет слишком, — хохотнул тот. — Итак, если вы вспомнили своё имя, может, теперь нам удастся найти вашу семью…

Призрак только губы искривил, как будто хотел улыбнулся.

— Не… старайтесь. Я — сирота. Никому я не… нужен.

* * *

Илья вышел из клиники на переломе весны, когда на деревьях уже вовсю набухали почки, яростный гвалт воробьёв оглашал улицы и парки, а солнце стремительно набирало силу, стараясь прогреть землю и дать начало новой жизни в ней.

Прищурившись, мужчина посмотрел на голубое небо с пятнами белоснежных облаков и вздохнул пьянящий и вкусный воздух полной грудью, улыбаясь солнечному дню, птичьему ору и звонким звукам трамваев, доносящимся откуда-то из-за густых зарослей парковых кустов и деревьев. Запахнувшись в поношенное, но ещё достаточно крепкое и тщательно почищенное пальто, которое ему предоставил доктор Лужин, Илья зашагал по дорожке в сторону высоких ворот, сейчас распахнутых во всю ширь. На территорию клиники в этот момент заезжали две кареты скорой помощи, и Савин проводил их взглядом, думая о чём-то своём.

Охранник, стоявший у ворот, с подозрением поглядел на него, думая, задержать ли этого худого, с обтянутыми бледно-красной кожей скулами мужчину, но увидев пропуск с печатью учреждения, посторонился, выпуская Савина в большой мир после трёх лет комы.

— И куда мне идти? — спросил самого себя Илья, нащупывая в кармане пальто мелкие монеты на проезд в трамвае или автобусе. Крупные ассигнации он положил во внутренний карман. Профессор Яворский очень хотел, чтобы пациент поселился у него дома хотя бы на пару-тройку месяцев. Но Савин понимал, ради чего симпатичный и добрый, в общем-то, Целитель хотел удержать его возле себя. Всё ради науки. А быть подопытным кроликом Илья не хотел. Поэтому и отказался. Яворский, тем не менее, снабдил его деньгами. Пятьдесят рублей приятно грели душу. Да и непонятная тяжесть давила на сердце, заставляя его делать не самые правильные шаги. Вместо обязательного посещения Департамента полиции для разрешения вопросов, касающихся получения паспорта и дальнейшей жизни, его почему-то потянуло в Давыдково.

На какое-то мгновение перед глазами опять встала ослепляющая вспышка, в которой просматривался силуэт человека, стоящего на коленях. Чёрные вороньи крылья сгорали в огне и осыпались пеплом. Монотонный стук бубна ввинчивался в уши, шёпот на непонятном языке повторял одну и ту же фразу, раз за разом.

Стиснув зубы, Илья попытался выкинуть из головы чужую память и непонятные картины непроходимого леса, гор, какой-то пещеры, мелькающих фигур с оружием, огненного копья, рассекающего воздух подобно падающему на землю метеориту. Цепляясь за обрывки собственных переживаний, в которых он сам сгорал в пожаре, сильно похудевший мужчина понял, каковы будут его первые шаги.

— Ты будешь делать то, что я скажу, но только когда придёт срок, — шептала ему тьма, поселившаяся в сердце. — А сейчас вернись туда, куда и хотел. Набирайся сил, чтобы покарать своих обидчиков! Отомсти за господина и его семью. У нас у обоих одна цель!

Илья посчитал разумным не тратить деньги, поэтому сначала доехал до центра Москвы на трамвае, пугая пассажиров своим видом, а затем с двойной пересадкой на автобусе вышел на остановке «Матвеевский лес». Отсюда можно и пешком добраться до нужного места.

Купив по пути в кондитерской лавке кулёк с мясными пирожками, Илья целеустремлённо зашагал к поместью Пронских. Вернее, к пепелищу, на котором он намеревался отыскать папку. Она не могла сгореть, просто не могла. Иначе тогда зачем жить? Как отомстить за господина, давшего ему приют? Кому мстить, не зная имён? Нет, не так. Враг известен. Это Елизаров — верный пёс императора. Но кто поверит голословному обвинению со стороны какого-то странного человека с нежной, бледно-красной младенческой кожей? Без всякого сомнения, как только он назовёт имя убийцы, то окажется в тюремной камере, из которой уже никогда не выйдет. Елизаров, прослышав про свидетеля, чудом оставшегося в живых, найдёт способ ликвидировать его. Лучшая гарантия от проблемы — устранить эту самую проблему.

Поместье Пронских находилось по левую сторону от Московского Императорского Университета (если встать лицом на север), чей высокий шпиль был хорошо виден отсюда, и ближе к Сетуни, вилявшей между густыми зарослями кустарников, дубов, клёнов и лип. Пешком, за полчаса по хорошей дорожке, выложенной брусчаткой, Савин дошёл до огромного природного парка, за которым расположились особняки старого боярства: Тёмкиных, Стрешневых, Нагих и Пронских. В своё время семьи этих родов собирались вместе на праздники, гуляли, веселились, отмечали рождение детей, провожали в последний путь умерших. А когда Пронских начали убивать, вдруг у всех нашлись причины не помогать соседям. Ладно, и это тоже в памяти осталось. Каждый пишет свою судьбу, и каждому она отплатит сполна за слабодушие и трусость.

К пепелищу Илья пришёл изрядно уставшим. Физически он был ещё слаб, поэтому столь долгое путешествие на своих ногах заставило его присесть на остатки фундамента, подстелив заранее купленную газету. Прищурившись, мужчина огляделся по сторонам. Вдали, за разросшимся без ухода парком, виднелись крыши и белоснежные стены соседних особняков. А перед глазами расстилалось пепелище с неряшливыми и закопчёнными остовами обрушившихся хозяйственных построек и самого особняка. Кирпичи давно растащили на свои нужды предприимчивые горожане, а всё остальное оставили догнивать и умирать.

— Ищи то, что тебе нужно, и уходи отсюда, — опять прошептал голос тьмы. — Я помогу тебе.

Илья поднялся, перешагнул через разрушенный фундамент и направился в самую середину пустыря, который после схода снега представлял собой какую-то смесь окаменевшей грязи и нанесённого ветрами мусора, покрытой прелой травой. Он знал, в какую сторону повернуться лицом, представив в уме расположение комнат первого этажа. Закрыл глаза, полностью отрешившись от внешних раздражителей. Восстановив в памяти, где находился вход в подвал, мужчина направился к нужной точке, где перешагивая через сгнившие завалы из досок и потолочных балок, а где просто обходя их.

И остановился, вдруг поняв, что не сможет пробиться в подвал. Вход оказался завален землёй и ломаным кирпичом, а над самим подвалом простирался бетонный пол. Он даже сейчас проглядывал сквозь мусор. Его не вскрыть ни ломом, ни киркой. Разве только динамитом разнести… Но где взять взрывчатку?

— Глупый человек, — прошептала тьма в голове. — Моя Сила позволит тебе проникнуть туда, куда ты и стремишься. Расслабься, не думай ни о чём!

С досадой и страхом подчиняясь столь странному голосу, Илья застыл в паре метров от растрескавшихся от пожара ступенек, ведущих вниз. Вытянулся в струнку, закрыл глаза и полностью отрешился от всех мыслей, которые могли помешать сущности творить магию.

Он ощутил, как его руки потеплели, в пальцах закололо от избытка энергии. Не выдержав, Савин приоткрыл глаза и замер, увидев перед собой переливающуюся массу воздуха, расцвеченного бледно-сиреневыми прожилками каких-то тонких нитей. Эти нити устремлялись к земле, проникали внутрь, создавая избыточное давление, чтобы через несколько минут раздвинуть пласты мусора, обнажая покорёженную дверь и вход в подвал. Что-то треснуло, гулко ухнуло, а ноги ощутили мелкую дрожь почвы.

— Теперь ступай, ищи то, что тебе поможет одолеть врага, — голос тьмы был довольным от проделанной работы.

Осторожно спустившись по выщербленным ступенькам в мрачную пустоту подвала, Илья остановился на узкой полоске света и темноты. Он впервые ощутил, что значит магический Дар для тех, кто им владел с рождения, но в силу обстоятельств потерял его, и вдруг внезапно обрёл снова. Очень странное и незнакомое доселе чувство. Но сущность, подразнив его, куда-то пропала. Вздохнув, словно маленький ребёнок, осознавший, что его надули с подарком, Савин достал из кармана фонарик и щёлкнул кнопкой.

Узкая полоска света раздвинула мрачную черноту подвала. Огонь сюда не добрался, но стены кое-где были подкопчены. Осторожно ступая по грязному полу, Илья дошёл до кладки, в которой он когда-то спрятал папку с компроматом на Елизаровых, Измайловых и гораздо более мелких Родов, связанных с теми тёмными делишками. В саму папку Илья тогда не заглянул, торопясь её спрятать. Да и сейчас не горел желанием заниматься изучением документов. Сначала нужно решить вопрос с деньгами и жильём. Снова стать частью общества, в котором он отсутствовал три года — задача не из лёгких.

Пошарив по стене в поисках механизма, Илья обнаружил его и с трепетом нажал на выступающий вперёд блок. А что если за это время его заклинило? Как тогда вытаскивать папку? Ковырять кладку перочинным ножом придётся не один день, учитывая и иные факторы, например, любопытство и внимательность людей, живущих в этом районе. Кто-то да всё равно увидит незнакомца, шарахающегося на пепелище, заинтересуется, вызовет полицию. Или того хуже, им займётся клановая охрана тех же Тёмкиных или Нагих, чьи усадьбы соседствовали с Пронскими.

К его облегчению механизм не подвёл. Что-то щёлкнуло, зашуршало — и открылась ниша, из которой Илья достал толстую папку. Сдул с неё пыль, потом для верности провёл ладонью, убирая остатки. Подумав немного, засунул её под брючной ремень. Пальто скрыло то, что сейчас могло стать смертельным оружием для убийц Пронских.

Из подвала он выходил с осторожностью. Сначала потихоньку выглянул наружу, чтобы убедиться, что поблизости нет людей, и только потом поднялся наверх. Стараясь не торопиться, Савин побрёл в сторону Воробьёвых гор, откуда можно было уехать в центр Москвы на любом транспорте.

Профессор Яворский дал ему свой адрес на случай, если бывший пациент передумает и захочет вернуться к разговору о проживании в его доме. Илья уже знал, что Дмитрий Алексеевич возвращается с работы не раньше шести, и поэтому сидел, ожидая его, в беседке напротив красивого добротного четырёхэтажного дома с античными колоннами на входе в каждый подъезд и с гипсовыми барельефами на фасаде.

Увидев «Орион» профессора, Илья почувствовал, как забилось его сердце. А вдруг доктор передумал? Мало кому охота впускать в дом незнакомца, не зная, какие намерения вынашивает тот в отношении хозяев. Но у Савина не было выбора. Поэтому он встал, проверил, насколько хорошо прижата папка под пальто, и с напряжённым лицом двинулся навстречу Яворскому, выходящему из машины.

— Добрый вечер, Дмитрий Алексеевич, — белесые ресницы Ильи дрогнули несколько раз. — Я прошу прощения, что снова вам докучаю. Мне вдруг стало ясно, что идти-то некуда. Может быть, мы вернёмся к разговору о проживании?

— Я верил, что вы передумаете, — улыбнулся Яворский и похлопал бывшего пациента по плечу. — Ещё не ходили в полицию по поводу документов?

— Нет, у меня возникли кое-какие дела по прошлому, — замялся Савин. — Весь день потратил на это. И ничего не вышло…

— Сочувствую. Давайте сделаем так. Сегодня вы как следует отдохнёте, отоспитесь, а завтра я свожу вас в Департамент полиции, где вы дадите заявление на восстановление документов. Заодно я засвидетельствую историю вашей болезни. Знаю я этих блюстителей порядка, помешанных на бюрократических проволочках.

— Спасибо, господин профессор! — у Ильи непроизвольно выступили слёзы. — Я могу быть полезным по дому, не хочу бесплатно пользоваться вашей добротой!

— Посмотрим, — Яворский почему-то почувствовал себя неловко от таких эмоций Призрака. — Идёмте, Илья, идёмте! Моя супруга уже ждёт. Я предупредил, что, возможно, буду не один. Будете жить в гостевой комнате, совсем нас не стесняя. Думаю, за два-три месяца что-нибудь решим по поводу вашего будущего. То, что вы из комы вышли — это самое главное чудо!