Озеро Трехлапка небольшое, но обойти по берегу его нельзя — кусты не пустят.

Три залива, три лапы сошлись в низине, затененной деревьями и кустами, — вот вам и Трехлапка. Два залива небольшие — все на виду, их и оглядеть и обойти можно, а на третьем споткнешься. Дальний конец его уводит в чащобу, в урему́, как ее здесь называют, ни пройти, ни проехать.

Раньше озеро славилось глубинами и рыбой, а теперь стало зарастать. Обошел я две малые лапы, обе они травой затянуты, удочку закинуть негде. Что же делать-то?

Вышел я на третью, на большую лапу. Темная вода, глубокая. То есть как это — глубокая? А это что? Близко от поверхности воды колышется толстая трава, да много ее.

Подождите, а трава ли это?

Никакая это не трава, а язи. Стоят один к одному, поднялись подышать воздухом и плавниками шевелят, будто вода перебирает, укладывает зеленую с краснинкой траву. Никогда в жизни не видел я сразу столько язей.

Не успел я закинуть удочку — наверху зашумело. Мальчишки прошли, удильщики, слышно, как от быстрой ходьбы посвистывают в воздухе подсечки — гибкие концы удилищ. Затаился я: язей бы не вспугнули. Затихло наверху, а у меня внизу зачмокало.

Собака, старая и худая, недалеко от меня лакала воду. Опять затаился я, стою не шелохнувшись, пережидаю, когда она лакать перестанет. Долго она лакала — видно, что-то жирное съела, до того долго, что я подивился, как в нее, такую худую, столько воды убралось. А она все лакает и лакает, как бы все озеро не выпила!

Мне ее хорошо видно сквозь оконце в тальнике, а она меня не видит. Напилась собака, желтые глаза сощурила, постояла, тяжело дыша, с высунутым языком. Жарко ей. Видно, раздумывает, пить еще или не надо, без аппетита попила еще и ушла в чащобу, как растаяла.

Теперь можно и порыбачить.

Посмотрел я в воду, а язей нет. Ни одного. Как же так — только что были, а теперь нет?

А чего особенного — на глубину ушли язи, надо их там и искать.

Закинул я обе удочки на самую глубину — поплавки сдвинул под подсечки, — сел и стал ждать поклевки.

Сижу я у озера Трехлапки, как в колодце. Берега крутые, высокие, от кустов и деревьев все выше и круче. Там наверху солнце ходит, телеги скрипят, мотоцикл протарахтел, а здесь внизу тихо, сумеречно и влажно.

Поплавки у меня не шевельнуло, озеро заснуло и потемнело до того, как село солнышко.

«Не приснились же мне язи? — думал я. — Не померещились? Да нет, здесь они все и никуда из озера не ушли. Сейчас не берут — утром возьмут. Здесь, под берегом, я и заночую, а на зорьке их встречу».

Стал я собирать сушняк в чащобе. Земля здесь вязкая, сапоги с меня стаскивает, и на ней яснее ясного огромные собачьи следы.

Я еще подумал: «Ничего себе лапища! Если перевести на человеческий размер — подавай обувь сорок шестого размера, не меньше».

Наверху еще было светло, а у меня, у озера, — сама полночь. В черной воде дрожали звезды, более яркие, чем на небе. И только я затеял костер — звезды погасли. Я прилег между костром и сухой стенкой берега, и мне стало тепло и хорошо. Любой рыболов или охотник вам посоветует, если вы зябнете у огня: «Сделайте стенку, устраивайтесь между ней и костром, и все тепло будет ваше».

Я проснулся среди ночи и увидел над собой часть звездного неба. Звезды виделись, как в подзорную трубу, крупные и густые. Их было много, если присмотреться, то и неба-то не было, одна звездная метель.

Близко от меня собака лакала воду. Наверное, от этого домашнего звука я и проснулся тогда.

«Хорошо-то как! — подумал я. — Все по-домашнему, костер погас, вздыхает, как печка. Собака воду пьет. Откуда она? Может, косари близко ночуют, вот она от стана сюда и бегает на водопой».

С такими домашними мыслями я уснул и проснулся утром в тумане.

Озеро и спать ложилось рано, и просыпалось поздно — наверху давно погасли звезды, взошло солнышко, а здесь по-прежнему было сыро и сумеречно.

В потемках я поймал несколько некрупных плотиц.

«Где же язи-то? — размышлял он. — Рано или поздно они должны клевать. Или они здесь не едят, одним святым духом питаются? А если их на мелководье поискать — в дальнем конце лапы, там, где самая урема?»

А как я туда пройду?

Увязая в грязи, с удочкой и садком для рыбы, я попытался пробраться в дальний конец озера и набрел на тропу из крупных собачьих следов, пробитую в сыром и пыльном кустарнике, мертвом внизу и зеленом наверху.

Я храбро полез в кусты по тропе — мне хотелось знать, куда ведет эта тропа, к какому такому логову. Кусты не пускали меня, царапались и обволакивали паутиной, но земля пошла тверже, и в корнях широкого талового куста я обнаружил логово — неглубокую нишу, а рядом клочки шерсти и старые, черные от времени кости. Пахло здесь нехорошо — гнилым мясом, и, сдерживая тошноту, я решил выбраться отсюда к озеру, как вдруг увидел собаку.

Она лежала, уронив голову на передние лапы, и смотрела на меня немигающими желтыми глазами, в которых мне виделась просьба и боль. «Плохо мне, — говорили эти глаза, — вот поэтому я и не боюсь тебя. Я не собака — я волчиха, только одинокая и старая. Ты можешь позвать охотников, чтобы они убили меня. Сейчас мне все равно. Я давно уже не охочусь на крупную дичь, а кормлюсь чем придется — мышами или падалью».

Я хотел оставить ей мой улов — несколько плотиц, но не оставил, испугался, наверное, попятился и выбрался к озеру.

Я поднялся наверх — в лицо мне ударил свет просторных, в цветах, лугов, по которым ветер катил зеленые и золотые волны.

Хорошо-то как!

Волны подкатывались к моим сапогам, вымазанным в глине.

Мимо меня, задевая вершинками удилищ о траву, быстро-быстро прошли вчерашние мальчишки — после ночевки спешили домой, будто на пожар.

Где-то вдали протарахтел мотоцикл. Я шел по лугам, и жаворонки выпархивали из травы от моих сапог и, поднимаясь в небо, синее и тихое, не сразу начинали петь, по-видимому, некоторое время присматривались ко мне, не обижу ли я их, и вспоминали слова своей вечной песенки. Мир лежал вокруг меня открытый и дивный, и дышалось мне легко и вольно.

А внизу, затененное от посторонних глаз, затаилось озеро Трехлапка, со своей не разгаданной мною жизнью — с неуловимыми язями, с волчихой, еле живой от старости. Со стороны это озеро как утка на гнезде — пройдешь в трех шагах и не заметишь.