Ударил зной, и рыба на озерах клевать перестала.

Солнце в лугах вставало без тумана, сухое и бессонное, и к полудню травы начинали потрескивать, как свечи. Бесцветным пламенем струился нагретый воздух, и с ближних болот наносило запах гари.

Поздним утром после неудачной рыбалки я забрел на кордон — на краю лугов и леса — спросить холодной воды.

Людей на кордоне не было, и, громко стуча сапогами, я обошел пустые комнаты пятистенной избы со словами:

— Здравствуйте, хозяева!

Но ответа не получил.

Я прошел в огород к колодцу с воротом, опустил бадью в его глубокое нутро и, царапнув бадьей о дно, поднял на свет немного воды пополам с песком.

Я подождал, когда вода отстоится, пригубил ее, ни холодную, ни теплую, и увидел, как из-за забора за мной наблюдает девочка лет десяти. Наши глаза встретились, и девочка хотела спрятаться, да я опередил ее своим здравствованием:

— Здравствуй, хозяюшка!

— Здравствуй…

— Тебя как зовут?

— Катя…

— Катя, чего ты так тихо говоришь? Ты меня не бойся, я попью и дальше пойду.

— Я не боюсь, — ответила девочка. — У меня папа на сеновале спит.

А с сеновала по деревянной скрипучей лестнице уже спускался Катин отец — босиком, в расстегнутой рубахе.

— Уснул вот, — повинился он, выбирая сенинки из волос. — Ночью болото тушили, пожара большого не было, а так торф с краешку горел, ворочался огонь, как красный медведь. Мы его и потушили. Дождя бы надо. Сгорят хлеба, все сгорит.

— Ой как надо бы дождя! — подтвердил я.

Хозяин подал мне ладонь лодочкой и представился:

— Степан Васильевич.

Я назвал себя.

— Очень приятно, — сказал лесник и кивнул на мое удилище: — Не берет?

— Поплавок не шевельнуло.

Степан Васильевич почесал затылок и посоветовал:

— Ступай-ка ты на речку Каринку. Иди по этой дороге на гору, никуда не сворачивай, и в первом овраге увидишь речку. Она хоть и невидная, а рыбы в ней много. Катя, — спросил он у своей дочери, — ты на той неделе сколько голавлей поймала? Десяток?

— Семь штук.

Я поблагодарил лесника и по жаре пошел искать речку Каринку. Я поднялся на гору, миновал три оврага и никакой речки не обнаружил. Полынная сушь, закаменелые коровьи следы, белое без жаворонков небо, и больше ничего. В обед еле живой от жары я вернулся на кордон. На огороде Степан Васильевич и Катя пололи картошку.

— Не нашел? — спросил Степан Васильевич.

— Не нашел…

— Ладно. Идем чай пить, а там разберемся.

Катя быстро разогрела самовар на сосновых шишках, налила всем чаю, выпила один стакан с хлебом и села на порожке слушать наши разговоры.

— Сыта? — спросил отец.

— Я много не пью, — тихо ответила девочка.

— Мы за тебя постараемся, — пообещал Степан Васильевич. — Я один весь колодец выпил, надо его чистить, все никак не соберусь.

После семи стаканов чая он попросил девочку:

— Катерина, ты бы проводила гостя до речки Каринки, а то он опять плутать будет.

— А не высохла ли она? — спросил я.

— Она никогда не высохнет!

Мы с Катей пошли разыскивать речку Каринку.

Долго ли, коротко ли мы шли, только спустились в первый овраг с ископыченным днищем.

— Вот и речка Каринка, — обрадовалась Катя.

Я смотрел-смотрел и никакой речки не увидел. Я и раньше переходил этот овраг, и теперь оглядывал внимательно копытные следы, большей частью твердые от зноя. Присмотревшись, я обнаружил, что местами они влажные и вязкие и из следа в след где точится, а где и стоит вода. Но ее так мало, что пройдешь по ней и не заметишь. А если и заметишь, то ни речкой, ни ручьем ее не назовешь.

— Идите сюда, — позвала девочка.

Она раздвинула осоку у обочины, и я увидел гнездовую лунку с пустыми в крапинах скорлупками яиц.

— Утка птенцов вывела, — шепотом сказала Катя. — Я еще три гнезда таких знаю.

— А речка где? — спросил я.

— Здесь она.

— Здесь-то здесь, а где?

По осоке, чуть подальше брошенного гнезда, по рябому песчаному дну пробиралась вода шириной с полметра, глубиной с ладонь. Девочка вытащила из осоки таловый прут с короткой леской и большим заржавленным крючком, воткнутым в комель.

— Катя, — удивился я, — да неужели тут рыба есть?

— Голавли да пескари.

— Тут же все насквозь видно!

— А вы подальше от воды сидите.

Катя облепила весь крючок белым хлебом, так что он стал похож на толстую гусеницу, забросила его в воду.

— Без поплавка?

— Без поплавка. В проводку.

Я ждал минут десять или пятнадцать, когда у Кати заклюет. Но у нее не клевало, и она терпеливо забрасывала удочку, крестила воду, как здесь говорится, и молчала.

— Может, тебе выбрать поглубже место?

— Нет.

Сказано это было по-взрослому, уверенно и немного сердито, — не мешай, мол, рыбачить, и я потихоньку пошел вниз по течению высмотреть место для моей поплавочной снасти, пока не нашел омуток метра два в диаметре, налитый темной карей водой. Я насадил навозного червя и забросил удочку.

«Каринка, — думал я, — это, наверное, от слова „карий“. Каряя вода. Зовут ведь карюю лошадь Карюхой. Почему бы похожим образом не назвать речку, пусть даже такую крохотную? Эх ты, речка-кроха, речка-крохотулина! Есть в тебе рыба или нет?»

На небе проступала луна, и была она еще неяркая, как сгусток тумана, и не скоро отразилась в моем омутке. По ее отражению проплыла водяная крыса, седая от старости или от отлунья, с хвощинкой в зубах, и можно было подумать, что это не хвощинка, а длинные усы. А вслед за крысой мимо меня тише тихого проскользнула утка с семью утятами — и растворилась в осоке. В омуте сыграла солидная рыба, и сердце мое заколотилось часто-часто.

«Чего же ты не клюешь? — подумал я. — Плескаться-то все умеют, а вот клевать…»

Осока около меня шуршала. В разных местах речки Каринки, то ниже, то выше по течению, кричали коростели.

— Поймали что-нибудь? — послышался голос за спиной.

Я вздрогнул от неожиданности и увидел Катю.

Она стояла в осоке, набрякшей росой, и тихонько дрожала. В руках она держала тоненький прутик с насаженными на него голубыми голавлями, на которых блестела луна. Голавли висели головами вверх и шевелили хвостами.

— Ты… одна поймала? — спросил я.

— Одна.

Я помолчал и еще спросил:

— А я почему не поймал?

— Я не знаю, — смешалась девочка. — Я вам половину голавлей отдам. А то и всех. Мне не жалко.

— Да ты что, Катя! Сегодня не поймал — завтра поймаю. Я на червяка рыбачил, а надо было на хлеб.

— Надо как я… Весь крючок хлебом облепить!

— Обещание даю: я так и буду.

Я смотал удочку, и мы пошли на кордон.

Луна разгорелась вовсю, и от нее заголубела всхолмленная земля по сторонам дороги, а сама дорога отсвечивала как река, и горько и нежно пахли в потемках травы — они воспрянули в предчувствии дождя.

Наискось через луну, через ее полное лицо повязкой легло темное облако, и Катя сказала:

— Луна — Кутузов.

Облако опустилось. Луна стала лысой, высоколобой, а лицо ее от бровей было закрыто полупрозрачной повязкой, и Катя уверенно определила:

— Луна — Фантомас!

Облака вились около луны, облегали ее, словно курчавые волосы, и девочка с радостью показала на нее свободной рукой:

— Луна — Пушкин!

Шла она быстро-быстро, как ходят все занятые деревенские люди, крепенькая, с выгоревшими добела волосами, с прутиком в руках, унизанным тяжелыми голавлями, на которых играл лунный свет. А я — бывалый ходок — старался не отставать от нее, и оба мы молчали и радовались этой ночи, обещанию долгожданного дождя, по которому стосковалась земля-кормилица.