Держа удочку подсечкой назад, чтобы не сломать ее, Алеша крадучись подошел к заливу. Вода была неподвижна, как стекло, на которое подышал великан, и оно запотело. Кувшинки были закрыты, кроме одной: она золотым светильником теплилась недалеко от Алеши.

Из-за осоки, не высовываясь, Алеша закинул удочку, и осокоревый поплавок замер посреди окна. А потом, дрогнув, степенно пошел в глубину.

«Мелочь так не клюет», — успел подумать Алеша и подсек. На крючке кругами заходила сильная рыба, норовя уйти в темноту, в водоросли. Алеша вывел ее к поверхности и выкинул на берег.

Это был окунь: темный, толстый, лобастый, как линь.

Настоящий озерный окунь-горбач.

Старожил озера Березка.

Алеша положил его в корзину со свежей травой и опять закинул удочку. Второй окунь был такой же, и третий — тоже…

«Где же вы до этого-то были, старожилы горбачи? — думал Алеша. — В каких корягах скрывались или в родниковых ямах? Или под кустами сидели? Я же знал, что мы встретимся. Вот и проснулась и разговорилась Спящая Красавица! Спасибо! А кроме окуней, тут еще кто-нибудь есть?»

На крючок села редкой красоты соро́га. На весу она пошла в руки, залитая закатным жаром, губы ее не выдержали тяжести самой рыбины и оборвались, а сама она метнулась в глубину.

И Алеша порадовался за нее.

— Судьба твоя такая, сорога, — сказал он ей вслед. — Я же не нарочно тебя отпустил. Гуляй на воле!

Окуни брали до самой темноты, когда поплавка не стало видно. Последнего Алеша поймал на ощупь. Закинул удочку, рукой почуял толчок и выволок такого же, как все, темно-зеленого, в малахитовых полосах горбача-старожила.

На рыбалке, как и в любом деле, важно вовремя остановиться, не брать у природы лишнего, и Алеша остановился.

Кувшинка все еще светилась, и перед уходом Алеша сказал ей негромко:

— Отдыхай. Ночи-то дольше пошли.

У шалаша горел костер.

Отец поднялся на шаги Алеши и спросил:

— Где ты все пропадаешь? Что в такую пору можно делать? Ну что?

Не говоря ни слова, Алеша поставил перед ним тяжелую корзину с окунями. Какое-то время отец молча смотрел на них.

— Это… что такое? — спросил он.

— Окуни, — ответил Алеша.

— Это… где взял?

— На Березке поймал. На удочку.

— Нет-нет! — замотал головой отец. — Этого быть не может. Это — сетна́я рыба. На удочку она не пойдет: крупна. Только в сеть!.. А потом… рыбы на Березке вообще никакой нет. И не было!

Толково и подробно Алеша рассказал отцу, как было дело, как он давно присматривался к озеру и сумел пробудить и разговорить Спящую Красавицу.

— Слушай-ка! — загорелся отец. — Давай уху варить!.. А то все чай да чай. — Толстеть, конечно, тоже ни к чему. Но с одного чаю на сенокосе много не наработаешь. А другое в жару ничего не идет.

Уху сварили из трех окуней. Отец хлебал ее до пота, до размягченного выражения лица и говорил:

— Рыбак из меня не получился. Некогда все было. Да у нас и не было в роду рыбаков. Ты, сынок, первый…

Алеша украдкой любовался им, его красивым русским лицом, крупными руками, той основательностью, с какой отец разбирал окуня, обсасывая каждую косточку и не давая пропасть и малому волоконцу белого рыбьего мяса…

Отец поймал взгляд сына и спросил:

— Что ты так смотришь на меня?

Алеша счастливо вздохнул. Любуюсь, мол, радуюсь, что отец у меня есть, добрый, работящий. Но вслух ничего этого не сказал.

Не сказал, потому что по вздоху его и так все было понятно обоим.