Для сенокоса семье лесника отводился участок лугов около озера Березка.

Отец начинал косьбу с утра, когда травы были белы от росы, стояли смирные и досматривали свои спокойные сны. Было тихо, и только в низине, предчувствуя жару, кричали коростели: «Крэк!.. Крэк!.. Крэк!..»

Голос коростеля с другой птицей не спутаешь, да вот беда: птица эта затаивается в траве и, бывает, попадает под лезвие косы или под ножи жнейки.

«Крэк!.. Крэк!.. Крэк!..»

Отец брал косу с белым, как месяц, лезвием, наточенным до бритвенной остроты, и, прежде чем начать косить, просил Алешу:

— Поди, попугай коростелей. А то, не ро́вен час, под косу попадут.

«Крэк!.. Крэк!.. Крэк!..»

Алеша шел по тропинке и прутом шевелил комли трав — коростелей выпугивал.

Они взлетали редко и неохотно — столбом поднималась из травы рыжая, в пестринах птица и, свесив ноги, над самой росой летела в недальний край низины.

— Совсем летать разучились, — говорил про них отец. — И как они только до Африки добираются? Стало быть, при нужде могут же летать!.. Эх, лиха беда — начало!

Трава под его косой оседала с сочным хрустом ряд за рядом, и остро пахло сырой землей и травяной сукровицей.

Алеша шел за отцом по прокосу и прутом снова выгонял коростелей из не початых еще трав.

Днем сено ворошили.

На жаре оно подсыхало быстро. Цветы в нем засыхали, сохраняя свой облик, как между страниц старинной книги. И в валках сено пахло тонко и грустно.

У Алеши были свои грабельки — легкие, маленькие, белоберезовые, сено он ими ворошил на удивление хорошо и споро и в копны сгребал.

— Когда же ты успел? — удивлялся отец.

— А чего тут успевать-то? — удивлялся и Алеша. — Грести — не косить.