Глава 4. Гад обыкновенный. Подвид: приставучий

Не Нора Брейн

Вот ведь… нежить! Про артефакт-то откуда узнал?

Я ведь прихватила самый бесполезный, определяющий возраст захоронения. Да у нас на кафедре таких сотни! Я была уверена, что пропажу одного не заметят. А тут…

Заметили. И доложили сумасшедшим боевикам, которые обычно вообще без башки.

Если честно, то моя братия с отбитыми на голову вояками почти не пересекалась. Они ничего не понимали в нашей работе, мы – не понимали, что они в принципе должны делать, поэтому обходили друг друга по широкой дуге. У меня не было ни одного знакомого боевика – а теперь обнаружился сразу тот, который вчера уложил меня в постель.

Зато теперь понятно, почему он такой… безбашенный.

Я искренне верила, что мы больше не встретимся. Столица-то огромная! Королевство – и того больше! Да и мне оставались считанные метры до свободы!

Но нет. Повезло так повезло: именно вчерашний придурок преграждал мне дорогу и, кажется, совсем не собирался меня пропускать.

А еще он обо всем догадался. О том, что сбежавшая из академии некромантка – это действительно я.

Но я не была бы собой, если бы не попыталась выкрутиться.

— Не понимаю, о чем ты, — со всем доступным мне равнодушием заявила, напустив на себя расслабленный вид.

— Какая жалость, а я уж было решил, что вам знакомы человеческая речь и причинно-следственные связи.

Вот гад.

Красивый, самодовольный, приставучий гад.

Стоял передо мной, весь такой солнечный, довольный собой и своей великой прозорливостью, и смотрел так, будто уже поймал меня за шкирку и теперь прикидывал, сколько пользы можно из этого извлечь. И ведь наверняка прикидывал! На лице у него было написано слишком явное удовлетворение.

Я крепче вцепилась в ручку саквояжа.

Нет. Рано.

Пока я не призналась, у меня еще оставалось пространство для маневра. Крохотное, жалкое, шаткое, но оставалось.

— Ты делаешь выводы на пустом месте, — сказала я холодно. — И, между прочим, не имеешь права задерживать меня лишь потому, что у тебя слишком богатое воображение.

— О, у меня не только воображение богатое, — жизнерадостно заверил он. — Еще наблюдательность, жизненный опыт и великолепная память на красивых женщин, которые швыряют меня из окон.

— Последнее в тебе совершенно неудивительно.

— А вот мне кажется, удивительно все. Особенно то, как сильно вы не хотите назвать свое имя.

— Может, потому что оно тебя не касается?

— Может. Но я, как назло, уже слишком заинтересовался.

Он улыбался так безмятежно, что мне немедленно захотелось стереть с его лица это выражение. Желательно вместе с лицом. Или хотя бы с частью самодовольства.

Я медленно выдохнула. Вдохнула. Потом решила, что, возможно, уговаривать боевика проще, чем убивать. Хотя бы потому, что убийство у городских ворот обычно вызывало массу ненужных вопросов, даже если убиенного тут же поднять в качестве нежити.

— Послушай, — начала я как можно миролюбивее. — Допустим, ты действительно что-то там себе надумал. Но ведь можно разойтись по-хорошему. Ты проявишь милосердие, я проявлю благодарность, и все останутся довольны.

Гад приподнял бровь.

— Благодарность какого рода?

Я одарила его взглядом, который в приличном обществе считался предупреждением, а на нашем факультете – мягкой формой угрозы.

— Денежного.

— А-а-а. А я уж испугался, что вы наконец решили быть со мной ласковее.

— Не обольщайся.

— Поздно. Я давно обольстился.

Да чтоб тебя.

— Хорошо, — процедила я. — Сколько?

— Вы всерьез пытаетесь меня подкупить?

— Если это сработает, то да.

Он даже не возмутился. Хуже: он развеселился.

— Нет, — сказал мерзавец с явным удовольствием. — Так не пойдет.

— Почему?

— Потому что я уже понял, кого поймал.

Вот тут у меня внутри все нехорошо скукожилось.

Не потому, что он сказал что-то новое. Просто одно дело – подозревать, что тебя раскусили, и совсем другое – услышать это таким довольным тоном, будто речь идет не о беглой некромантке, а о редкой бабочке, которую он удачно поймал в сачок.

Я постаралась сохранить лицо.

— И кого же?

— Девушку, которую ищет некромантское крыло.

— Сам придумал?

— Не совсем. Но сопоставил очень красиво.

Парнишка шагнул ближе, лениво, почти небрежно, однако я сразу ощутила, как вокруг меня тяжелело пространство. Не физически – внутренне. Как будто он уже заранее перекрыл мне все ходы и теперь ждал, когда я сама в этом признаюсь.

— Вы ведь понимаете, — сказал он тихо, — что после Норштайна я уже не могу сделать вид, будто ничего не заметил?

— А я вот могу, — отрезала я.

— Верю. Но не одобряю.

— Твое одобрение я как-нибудь переживу.

— А вот проверку документов – не уверен.

Я мысленно застонала.

Документов у меня, разумеется, не было. Вернее, были, но такие, что любой мало-мальски вменяемый человек понял бы: печать фальшивая, подпись кривая, а имя составлено человеком, который в жизни не покидал стены академии и с трудом ориентировался даже в собственном расписании.

Боевик, похоже, все это отлично понимал и без бумаг.

— Что тебе нужно? — спросила я прямо.

— Уже ведь говорил: правда.

— И только?

— Для начала.

— А потом?

Он улыбнулся еще шире.

— А потом посмотрим, насколько вы будете благоразумны.

Нет, вы посмотрите на этого героя! Стоит, сверкает глазами, шантажирует меня с таким видом, будто оказывает величайшую услугу.

— Ты собираешься этим пользоваться, — медленно проговорила я.

— По полной, — не стал он даже запираться.

Честность в нем, к сожалению, просыпалась исключительно в самые неприятные для меня моменты.

Я переступила с ноги на ногу и огляделась.

Западные ворота действительно были безлюдны. Стена, узкая дорожка вдоль нее, заросший бурьяном откос, редкая тень от зубцов наверху – и ни одной живой души. Даже ветер здесь дул как-то лениво, будто понимал, что у этого места слишком скверный характер.

Прекрасно.

Если уж договариваться словами не получалось, оставались более убедительные аргументы.

Я осторожно поставила саквояж на землю.

Мой визави проследил за этим движением с живейшим интересом.

— О, — сказал он. — А вот это уже тревожно.

— Для тебя – да.

— Вы сейчас что, собираетесь устроить поединок прямо у городских стен?

— А почему нет? Здесь тихо. Никто не ходит. Кричать будешь – никто не оценит.

— Как романтично.

— Ты вчера тоже был настроен удивительно романтично. И чем все кончилось?

— Лично для меня – незабываемым полетом прямо в кусты розалий.

Я сжала кулаки.

Нет, магией я, разумеется, владела лучше. Гораздо лучше. Я легко могла поднять полкладбища, уложить обратно и еще сверху красиво присыпать земелькой. Но в эту минуту мне хотелось не столько творить сложные заклинания, сколько просто влепить кое-кому по физиономии. Руками. От души. Чтобы стало чуть легче жить.

— Последний раз прошу, — сказала я, наступая на него, — отойди от ворот.

— Последний раз настаиваю, — с совершенно неприличным спокойствием отозвался он, — скажите правду.

— Не скажу.

— Тогда не пройдете.

— Вот же...

Я уже приготовилась либо ударить его, либо шарахнуть магией по ногам, либо совместить оба удовольствия, когда воздух над пустой дорогой вдруг прорезал резкий мужской окрик:

— Курсант Стоунхарт!

Парень напротив изменился мгновенно.

Вот только что передо мной стоял нахальный, улыбчивый, невозможно живой раздолбай, а в следующий миг – собранный, прямой, будто струна, уверенный в себе курсант. Плечи расправились. Взгляд стал ясным и холодным. Улыбка исчезла, словно ее и не было. Даже подбородок он вскинул чуть иначе – не вызывающе, а по-военному четко.

Я невольно моргнула.

И, подчиняясь его взгляду, обернулась.

По дороге к нам быстрым шагом шел высокий мужчина в офицерском мундире. Немолодой уже, сухощавый, с лицом, на котором, кажется, с рождения не задерживалось ничего, кроме неудовольствия. Даже издали он производил впечатление человека, способного устыдить одним взглядом, а вторым – отправить копать окопы до старости.

Я чуть не расцвела.

Ну вот.

Сейчас этого придурка начнут отчитывать за флирт на посту, за неподобающий вид, за все сразу. Возможно, даже снимут с караула. Возможно, отправят драить казарму. Возможно, я еще успею пройти, пока его будут распекать.

— У вас три удара сердца, — тихо сказал наглец, не сводя глаз с приближающегося офицера.

Я покосилась на него.

Лицо у него оставалось спокойным, но голос стал жестче.

— Либо вы сейчас говорите мне правду, либо подойдет куратор Доргсан, и тогда разбираться мы будем в менее приятных условиях.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Куратор.

Не просто какой-то там офицер, а его куратор. То есть человек, который имел право задавать вопросы, делать выводы и, что куда хуже, передавать пойманных беглянок обратно туда, откуда они так опрометчиво удирают.

В академию.

Ну уж нет!

Я быстро прикинула шансы.

Против одного курсанта они у меня еще были. Неприятные, шаткие, но были. Я знала, как бить, как отвлекать, как рвануть с места и использовать минутное преимущество.

Против двоих? Против боевика и опытного офицера?

Ноль. Красивый, круглый, издевательский ноль.

Я судорожно искала выход. Солгать? Бесполезно. Бежать? Поздно. Ударить первой? А дальше что? Если нас тут накроет магическим всплеском, на меня не только побег, на меня еще и нападение на военных повесят. Великолепно. Просто превосходно.

— Я...

Слова застряли в горле.

Парень скосил на меня глаза. Совсем чуть-чуть, так, чтобы со стороны казалось, будто он по-прежнему смотрит вперед.

— Если вы мне доверитесь, — произнес он едва слышно, — я могу вытащить нас обоих.

Я уставилась на него, решив, что ослышалась.

Нас обоих?

— Как? — выдохнула я.

— Курсант Стоунхарт, — голос офицера раздался уже совсем рядом, — может, вы объясните мне, почему каждое второе безобразие в этом городе в итоге оказывается подозрительно похожим на вас?

Не успел.

Офицер остановился в нескольких шагах. Вблизи он производил еще более гнетущее впечатление: взгляд у него был таким, будто мир в целом его глубоко разочаровал, а курсанты академии и вовсе стали личным оскорблением.

Гад, который помладше, щелкнул каблуками и вытянулся еще прямее.

— Куратор Доргсан.

— Не радуйтесь так, Стоунхарт. Мне только что сообщили, что вчера ночью кто-то, по описанию чрезвычайно похожий на курсанта боевого факультета, устроил погром в таверне. Разбил два стекла, переломал мебель и оскорбил достопочтенного лорда Элейна.

Я медленно перевела взгляд на своего вчерашнего гостя.

Ах вот оно что! Погром. Стекла. Мебель. Лорд Элейн.

Нет, ну если вдуматься, все звучало вполне в духе этого несносного человека.

Но тот и бровью не повел.

— Мне льстит, куратор, что вы неизменно видите мой почерк во всех бедствиях столицы, — сказал он с такой непробиваемостью, что я почти восхитилась. — Но, боюсь, на этот раз меня переоценивают. Вчера вечером я был совершенно занят и никак не мог находиться в двух местах одновременно.

Доргсан сощурился.

— Вот как?

— Так точно.

— И чем же вы были так заняты?

Вот теперь я насторожилась: слишком уж невинно прозвучал вопрос. А у парня на лице мелькнуло то самое выражение, которое мне уже не нравилось до нервного тика: когда он что-то придумал, уверен в своей гениальности и сейчас сделает из этого чужую проблему.

— Своей невестой, — безупречно ровным голосом ответил он.

И прежде чем я успела понять весь масштаб катастрофы, его рука легла мне на талию.

Вернее, не легла: впилась.

Я аж задохнулась от возмущения!

Не от нежности – от боли и наглости. Пальцы у этого боевика оказались железными, и он сжал их так, что я мигом поняла: дернешься или откроешь рот раньше времени – синяк останется на полкорпуса.

Я вскинула голову на него, но будущий скелет для опытов даже не посмотрел в мою сторону. Стоял все тем же образцовым курсантом, только ладонь на моей талии выражала куда больше личного мнения, чем дозволял устав.

Доргсан перевел взгляд на меня.

Недоверчивый. Тяжелый. Оценивающий.

Вот только этого мне и не хватало!

— Невестой, — повторил офицер таким тоном, будто слово ему в принципе не понравилось. — И как же зовут твою невесту, Стоунхарт?

Вот тут я поняла, что если сейчас не заговорю сама, то курсантишка действительно бахнет что-нибудь несусветное.

Назовет меня Норой Брейн, к примеру. Или придумает еще какую-нибудь тетушку. Или, что еще хуже, ляпнет первое попавшееся имя, а я потом буду доказывать, что вообще существую.

Нет уж. Лучше самой.

— Оливия Мортимер, — сказала я, прежде чем эта катастрофа в форме успела раскрыть рот.

На краткий миг повисла тишина.

Даже проблемный курсант рядом будто застыл.

Куратор Доргсан на миг опешил, после чего очень спокойно – слишком спокойно! – поинтересовался:

— Не та ли это Оливия Мортимер, которая вчера сбежала из некромантской части академии?

И вот тогда я поняла, что влипла по самое не хочу.