Луиза уставилась на Папкина. Тот всё ещё дергался — она пыталась убедить себя, что это просто посмертные судороги отрезанной руки Марка внутри куклы, но Папкин целеустремленно полз к молотку, таща за собой изуродованный, окровавленный обрубок, торчащий из дыры в туловище.

Луиза поднялась на ноги и схватила его. Ладони онемели от дрожи пилы. Она сдёрнула тканевое туловище с отпиленной кисти, добежала до мусорного бака, швырнула Папкина внутрь и с треском захлопнула крышку. Отрезанная кисть Марка казалась невероятно тяжёлой. Луиза обернулась. Марк съёжился, рот разинут в беззвучном крике; он скрючился эмбрионом вокруг обрубка руки, из которого под высоким давлением, в такт биению сердца, хлестала кровь. Лучевая артерия поливала бетон, словно брандспойт.

Луиза отбросила отпиленную кисть — пальцы судорожно сжались от удара о пол — и упала рядом с братом. Измученное тело вопило от боли, суставы трещали, на коже наливались синяки. Она схватила удлинитель, обмотала его выше места среза и туго затянула на культе Марка, получив горячую струю крови прямо в лицо — руки сами, на автомате, вспомнили, как вяжется идеальный жгут из руководства скаута.

У неё оставались считанные минуты, чтобы вызвать скорую, пока Марк не истек кровью полностью, но ослабить жгут было нельзя. Луиза прижала один конец провода ногой, натянула его и свободной рукой выудила из кармана джинсов телефон. Палец ткнул в «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫЗОВ».

Марк попытался подняться, шевеля посиневшими губами. Луиза упёрлась коленом ему в грудь, прижимая к полу, и заговорила, перебивая оператора службы 911:

— Мой брат отпилил себе руку! Мы в гараже! — Назвав адрес, она ронила телефон на бетон и снова сжала жгут обеими руками.

Марк попытался сесть. Луиза силой придавила его к полу, натягивая жгут обеими руками. Сквозь футболку чувствовалось, какой он холодный; тело колотила крупная дрожь — казалось, у него судороги. Начинался шок от кровопотери. Луиза ногой подтянула мешок с кукольным мусором и взвалила на него ноги Марка, приподнимая их.

Она держала провод так крепко, что чувствовала сквозь него биение его пульса. Костяшки пальцев дрожали от напряжения, а в голове стучала одна и та же мысль:

«Я не дам тебе умереть. Я не дам тебе умереть. Я не дам тебе умереть».

## Глава 27

Что говорят человеку после того, как отрезали собственному брату руку?

Сотрудникам скорой Луиза сказала, что произошел несчастный случай. Марк пилил в гараже брус и не справился с пилой. Фельдшеры только что приехали из «Уолмарта», где полицейский, тестируя пистолет двадцать второго калибра, случайно прострелил себе палец, а потом, пытаясь поднять оружие с пола, всадил пулю в ногу продавцу, — так что они, казалось, были готовы поверить во что угодно.

Врачам в больнице, которые наложили ей швы на волосистую часть головы, сделали рентген черепа, промыли левый глаз и заверили, что необратимых травм нет, Луиза выложила другую версию. Якобы в общей суматохе на нее рухнул стеллаж в гараже.

Полицейским в больнице Луиза изложила подробности «несчастного случая» с Марком: упомянула, что он вечно пренебрегает техникой безопасности, намекнула на пару банок пива, от которых он мог приложиться за завтраком, а когда стражи порядка все еще смотрели на нее со скепсисом, добила их «чистосердечным признанием»: в самый критический момент она, вероятно, отвлекла брата, потому что на нее саму валился этот злополучный стеллаж.

Поппи, которой Луиза позвонила из многоуровневого паркинга Медуниверситета Южной Каролины — Марка перевели туда, поскольку больница в центре была лучше оборудована для подобных травм, — она не рассказала ничего. Ей просто нужно было услышать её голос.

Как ни странно, голос дочки звучал совершенно обыденно.

— Кенгуровые медведи, — сказала Поппи. — Белые медведи, панды, гризли, капские медведи… Их очень много, этих медведей!

— Не думаю, что последний правда существует, милая, — произнесла Луиза.

— Существует, — возразила Поппи. — Они живут в Австралии. Дядя Девин сказал, что они падают людям прямо на голову.

— По-моему, он тебя просто разыгрывает, — ответила Луиза.

— Он показал мне картинку, — не уступала Поппи.

Луизе не хотелось, чтобы Поппи замолкала. Одно то, что дочка увлеченно трещит, а не умоляет её скорее вернуться домой, уже было благословением, так что спорить она не стала.

— Потом обязательно мне покажешь, — сказала она.

— Когда? — спросила Поппи.

— Не знаю, но очень скоро. Мы скоро увидимся. Ну а про каких еще медведей ты узнала?

Луиза слушала болтовню Поппи о медведях еще несколько минут.

— Зайка, — перебила она её, подходя к лифту на парковке. — Мне пора идти. Я люблю тебя.

— Хорошо, — ответила Поппи.

— Все нормально? — спросил Иэн, забирая трубку. — Ты рановато.

— Голос у нее бодрый, — ответила Луиза, спеша перевести тему. — Звучит прямо как раньше.

— Да, — согласился Иэн. — Может, разговор с психологом помог. Не знаю. Мама с ней много занимается. Ночь прошла без сюрпризов, энуреза не было. А у вас как дела?

— Я захожу в лифт, — отрезала Луиза, у которой не было ни малейшего желания объяснять Иэну про отрезанную руку Марка. — Перезвоню позже.

Луиза поднялась в зал ожидания на пятом этаже. Туда постепенно подтягивались пациенты, записанные на утренние операции. Расторопная медсестра оформляла их, пытаясь перекричать плоский телевизор на стене: в утренних новостях не было ни слова о том, как в Маунт-Плезанте человеку отрезали руку. Луиза отметилась у медсестры, села в кресло и почувствовала себя абсолютно, оглушительно одинокой.

Суставы ломило и сковало после… чего? Аварии? Происшествия? Ампутации? Стоило ей закрыть глаза, как перед взором вставал символ бесконечности на внутренней стороне предплечья Марка — прямо под манжетой Папкина. Знак то растягивался, то сжимался, а потом его захлестывал фонтан крови, и Луиза рывком размыкала веки. Местная анестезия на голове отходила, кожу с левой стороны лица натянуло. Всё нещадно чесалось. Ей казалось, что она не сможет уснуть, но в какой-то момент всё же провалилась в забытье.

Она вздрогнула и проснулась от испуга. Над ней склонилась совсем молоденькая медсестра.

— Его перевели из операционной, — сказала она.

— Хорошо, — вытолкнула из себя Луиза. Язык казался сухим и опухшим. — Это… хорошо.

— Хотите умыться? А потом я провожу вас к нему.

Луиза совершила большую ошибку, глянув в зеркало над раковиной. В больнице Ист-Купер ей дали влажные салфетки, но она проглядела брызги крови на шее; под подбородком и в ноздрях запеклись темные капли. Засохшая кровь забилась в левое ухо и черной коркой въелась вдоль линии роста волос. Левая сторона челюсти распухла. Оба глаза налились кровавой краснотой.

Она нагнулась, чтобы плеснуть в лицо водой, и в голове оглушительно застучали молоточки, а в глазах поплыло. Луиза резко выпрямилась, ушибленный позвоночник отозвался болезненным хрустом. Она вцепилась в край раковины, пытаясь перевести дыхание.

Что вообще говорят людям после того, как отрезали собственному брату руку?

И что говорят самому брату?

Кое-как отмывшись, Луиза поплелась за медсестрой через двустворчатые двери. Вокруг талии медсестры было обернуто пушистое одеяло на манер саронга, значение которого Луиза поняла лишь тогда, когда они шагнули в послеоперационную палату и их обдало ледяным воздухом. Здесь было холодно, как в мясной тушерезке…

Перед глазами снова встал развороченный, ярко-алый обрубок руки Марка, похожий на кусок сырого мяса, — впрочем, им он и был. Звуки казались ватными. В боксах горел приглушенный свет, и те немногие люди, попадавшиеся на глаза, двигались плавно и бесшумно, будто под водой.

Медсестра отвела её в полутемный бокс и юркнула за приоткрытую штору. Луиза пошла следом. Кровать утопала в нагромождении аппаратуры, трубок и баллонов, над ней возвышался огромный цифровой монитор с красными и зелеными цифрами, казавшийся гигантским на фоне тесной палаты. Рядом с изголовьем ютилось плюшевое кресло-реклайнер.

На фоне белоснежных отглаженных простыней Марк казался опухшим и серым. Приоткрытые глаза с трудом следили за медсестрой, которая считывала показания приборов и нажимала кнопки на экране. Места почти не оставалось, поэтому Луиза обогнула реклайнер и подошла ближе. Взгляд Марка скользнул по палате и замер на ней, но выражение лица не изменилось. Луиза так и не поняла, узнал ли он её вообще.

Обе его руки покоились поверх одеяла, отчего вся его фигура выглядела странно перекошенной. Одна рука оканчивалась кистью, а другая обрывалась чуть ниже локтя плотным коконом ослепительно-белых бинтов.

— Кто-то быстро отходит от наркоза, кто-то медленнее, — громко и отчетливо произнесла медсестра. Марк коснулся ее взглядом. — В целом он в порядке. В сознании возможна путаница. Скоро придет доктор Дареш и расскажет, как прошла операция, но пока всё выглядит хорошо.

— Хорошо, — ответила Луиза, отчетливо понимая, что мутный взгляд Марка метается между ними.

— Если что-то понадобится, мы на посту, — сказала медсестра и, повысив голос, как обычно говорят с больными, обратилась к Марку: — Как вы себя чувствуете, мистер Джойнер?

Кроме отца, Луиза отроду не слышала, чтобы кого-то называли «мистером Джойнером».

— Не-а… — ухнул Марк.

— Вот и славно, — улыбнулась медсестра и выскользнула за штору, оставив их наедине.

Взгляд Марка застыл на месте, где только что исчезла медсестра. Луиза тяжело опустилась в реклайнер, и тот подался под ее весом. Уловив движение, Марк снова перевел глаза на нее. В стерильной больничной палате Луиза почувствовала себя невероятно грязной.

— Марк? — позвала она.

Марк уставился на нее блестящими, лихорадочными глазами, и у Луизы мельком проскочила дикая, жуткая мысль: «А что, если Папкин все еще в нем? Что, если я сняла куклу слишком поздно?»

Здесь больше не было безопасно.

— Ты… — хрипло вытолкнул Марк.

Луиза ждала, скажет ли он что-то еще. Но он молчал. Спустя минуту она спросила:

— Что ты сказал?

Его глаза метнулись ей за плечо и расширились от ужаса.

— Паук… — пробормотал он.

Паук.

Луиза оглядела палату, потолок, углы. Никакого Паука не было.

— Я его не вижу, Марк, — сказала она, хотя уверенности в её голосе не было.

Марк уставился на штору у изголовья кровати.

— Паук… — снова пролепетал он слипающимися губами.

Веки его сомкнулись, лицо расслабилось, а грудь стала подниматься и опускаться мерно и глубоко. Большие часы над кроватью показывали 12:14 дня.

Луиза так и не увидела Паука и решила, что это галлюцинация после наркоза. Вскоре ее собственные веки налились тяжестью, смежились… но тут в черепе снова застучал молот, затылочные швы пронзило болью, а в ушах отдался глухой, «кокосовый» звук удара металла о кость. Она в ужасе распахнула глаза. Марк смотрел на нее.

Они смотрели друг на друга. Луиза не чувствовала необходимости улыбаться, изображать сочувствие или пытаться строить хоть какую-то мину. Они просто смотрели.

В щетине Марка проступало больше седины, чем блондинистого цвета. Больничный халат оставлял открытой большую часть шеи и плеч, покрытых тонкими бесцветными волосками. Брат выглядел брошенным на произвол судьбы, где-то на полпути между жизнью и смертью.

— Как ты? — спросила Луиза спустя минуту.

— Так же… — его слова застряли в пересохшем горле. Он с трудом откашлялся, огляделся в поисках плювательницы, ничего не нашел и сглотнул. — Как ты выглядишь.

Голос у него звучал куда тверже, чем она ждала.

— Что произошло? — спросила она. Ей требовалось очищение. Она жаждала реальности. — Зачем ты это сделал?

Марк нахмурился. Луиза понизила голос и подалась вперед. Новое движение отозвалось острой болью во всех суставах.

— Зачем ты надел Папкина? — спросила она.

— Он сказал, если не надеть, — проговорил Марк, — он отдаст тебя Пауку. На расправу.

Он опустил взгляд на кровать и посмотрел на свою культю. Мышцы правого предплечья задергались, и морщины у рта углубились от боли.

— Эй, — произнесла Луиза, подавшись вперед насколько возможно. Марк поднял на нее глаза. Они оставались единственным живым пятном на его мертвенно-бледном лице. — Спасибо тебе.

Марк попытался улыбнуться, но тут же вновь затревожился.

— Уходи, — сказал он. Луиза помедлила, усомнившись, правильно ли его поняла.

— Уйти? — переспросила она.

— Сожги его, — сказал Марк. — Сожги, как планировали.

Ей вспомнился мертвый взгляд Марка, когда тот надел Папкина. Вспомнился его рассказ про Бостонский университет и то, какую страшную цену ему пришлось заплатить за то, чтобы снова надеть куклу. Она подумала о том, как Папкин требовал «отправить Марка на лед».

— Сожги его, — повторил Марк.

Это оставалось единственным разумным решением.

— Да, — ответила она. На миг ей безумно захотелось просто остаться здесь, в этом мягком, уютном кресле, но она пересилила себя и поднялась.

Луиза подошла к шторе и глянула в щель. Медсестра, приведшая ее сюда, сидела за стойкой между двумя коллегами. Сзади вздохнул Марк. Луиза обернулась.

— Это было такое облегчение, — тихо сказал он, встретившись с ней взглядом. — Какое же это счастье — снова ни за что не отвечать.

Она выскользнула за штору, чувствуя дикое неловкое стеснение. Когда Луиза похромала мимо поста, медсестра подняла на нее взгляд.

— Скоро придет доктор Дареш, обговорить итоги операции, — напомнила она.

Луиза выдавила улыбку, но шага не убавила. Она понимала: стоит ей хоть на секунду остановиться — и с места она уже не сдвинется.

— Я в туалет, — бросила она.

— Постарайтесь побыстрее, — сказала медсестра и снова уставилась в монитор.

Луиза выбралась из послеоперационной палаты, заковыляла через зал ожидания, миновала туалет и направилась к лифту. Ощущение было такое, словно она совершает побег из тюрьмы. Дожидаясь лифта, она думала: принимают ли её окружающие за жертву домашнего насилия или за пострадавшую в автокатастрофе? Но пока она спускалась в вестибюль, ей стало плевать на чужое мнение. А когда опустилась на сиденье своей промерзшей «Киа», осталась только боль. Кожу сдирало огнем. Каждый синяк, казалось, был сросшимся с соседним.