— Ты спросила, хочу ли я сделать кое-что крутое. А меня раньше никто не спрашивал, хочу ли я сделать что-то крутое, — сказал Марк. — Папа ушел спать, мы досмотрели «Тёрнера и Хуча», а потом ты просто встала и скомандовала: «За мной». Мы вышли через заднее крыльцо и махнули через забор. Посреди чертовой ночи! Это как раз было после той сатанинской паники, когда в Албемарле похитили девочек: у всех была паранойя, детей после заката из дома не выпускали. Я просто обалдел. Весь наш район той ночью казался совсем другим. Будто во всем мире остались только мы вдвоем.

Мы поглазели в окна Митчеллам, переставили садовых гномов у Эвереттов, а потом ты спросила, боюсь ли я призраков. Я ответил «Еще чего!», хотя мне было до смерти страшно, и ты повела меня на кладбище. Луна светила так ярко, тени казались практически черными, а надгробия будто фосфорицировали. Ты взяла меня на слабо — перебежать кладбище из конца в конец. Я ответил тем же, и мы разбежались в разные стороны, а потом встретились посреди ограды. В жизни я так не пугался! Я тебе не рассказывал, но я едва не струсил и не сбежал. Единственное, что меня удержало, — я не мог бросить тебя одну среди могил.

Где-то вдалеке залаяла собака.

— Когда мы побежали, я потерял тебя из виду, — продолжал Марк. — Подумал: вдруг тебя сцапали призраки? И когда наконец увидел тебя, у меня аж от сердца отлегло. А потом ты споткнулась о надгробие, растянулась на земле и громко пукнула! Мы потом удержаться не могли от смеха.

Луиза вспомнила. Ей явственно представилось, как они сидят на корточках, сухие ветки и желуди колют задницу, в душном ночном воздухе висит зловоние, а Марк машет ладонью перед носом и хохочет до икоты, подпрыгивая на месте. А она сама задыхается от смеха, зажимает рот рукой, от этого снова пукает, и они заходятся в новом приступе хохота.

— И сейчас я обращаюсь именно к той моей сестре: не ночуй здесь, — тихо произнёс Марк. — Что бы между нами ни было, я не хочу оставлять тебя одну в доме с призраками. Приезжай утром, заберешь вещи — и домой. Дом я продавать не буду. Во всяком случае, пока. Что бы за дрянь тут ни поселилась, уйдут годы, пока всё выветрится.

Казалось, он и правда переживает за неё. Луиза посмотрела на свой «Киа», стоявший на подъездной дорожке, и понимала: можно попросить его подождать минутку, забежать в дом, погасить свет, сгрести вещи и поехать в отель, где под горячим душем можно смыть с себя стойкий запах жареных спринг-роллов и томатного соуса.

«Нет».

Луиза не позволит превратить этот дом в комнату страха.

Она не позволит Марку разыгрывать из себя героя в этой вымышленной драме.

Кукольник не приказывал ей убивать маленького Марка.

Она не пыталась убить Марка.

Это он расставил эти дурацкие куклы в дурацкой ванной.

Существовали реальные вещи и выдумки, а призраки были чистой водой выдумкой.

— Привези мне утром зеленый чай из «Старбакса», — сказала она. — А потом ты признаешь, что никакой чертовщины в доме нет, мы наберем риелтору и выставим участок на торги.

Марк печально качнул головой и залез в кабину пикапа. Грузовик качнулся под его весом. Дверца захлопнулась с оглушительным в ночной тишине треском. Пассажирское стекло со скрипом поползло вниз.

— Я же как лучше хочу, — сказал он.

Вид у него был как у паршивого актера в очередном херовом спектакле на Док-стрит.

— Да иди ты, — ответила Луиза.

Двигатель взревел, и стекло поползло вверх. Луиза отступила на шаг.

— Чай не забудь! — крикнула она вслед, но пикап уже тронулся.

На повороте блеснули стоп-сигналы, и пикап пропал из виду; гул мотора быстро растворился в мертвой тишине. Не трещали сверчки, не стрекотали кузнечики, даже собаки больше не лаяли. В окнах соседских домов не горело ни огонька. Луиза посмотрела на свой «Киа». Было бы так просто обождать пару минут, а потом закрыть дом и уехать в отель. Принять душ и вернуться спозаранку. Марк бы даже не узнал, что она уезжала. А наутро она бы выложила ему, что все его детские бредни — сплошная ахинея, что он кругом неправ; они бы вызвали нормального, адекватного риелтора, выставили бы дом на продажу, и она со спокойной душой улетела бы в Сан-Франциско к Поппи.

Но она — не Марк. Луиза не ищет легких путей. Луиза всё делает правильно.

## Глава 19

Луиза стояла в столовой. Слышно было лишь гудение вентилятора в ванной на коридоре. От запаха остывшей китайской еды и пиццы её уже тошнило, поэтому она взяла контейнеры и начала соскребать остатки в раковину. Хранить эту еду не имело смысла.

Она смыла китайскую еду в канализацию и включила измельчитель, затем выбросила коробки из-под пиццы в чёрный мешок для мусора, а следом — ракушки. Завязав мешок, она отнесла его в гараж и оставила рядом с мусорным баком, где лежал Рождественский вертеп с белками. Ей пришло в голову открыть крышку и проверить, на месте ли он, но она так и не смогла себя заставить. Вместо этого она подняла тяжёлый мешок и положила сверху. На всякий случай. Вернувшись в дом, она отмыла кухонные столы хлоркой. Отмыла раковину. Отмыла плиту. Отмыла пластиковую скатерть.

Она потеряла контроль и всё испортила. Не представляла, как теперь убедит Марка выставить дом на продажу. Они наговорили друг другу слишком много ужасных вещей. Она позволила дому снова превратить себя в ребёнка. А ведь Марк даже не знал самой страшной части истории.

Она ещё сильнее потерла стол — тот самый, за которым делала уроки в первом классе, пока мама готовила ужин с запахом печени. Луиза прошла в свою спальню за журналами, нужными для семейного коллажа, и по дороге миновала открытую дверь родительской спальни. На подушках сидел Папкин, широко улыбаясь в лучах позднего послеполуденного солнца; глаза его косили в сторону.

Всё замерло, пока Луиза смотрела. Как он выбрался из ямы, где она его закопала? Как оказался на кровати? Луиза подумала, что, может быть, ей просто мерещится, и поэтому осторожными шагами приблизилась, понимая, что не должна находиться в комнате родителей, но остановиться не могла. Дойдя до изножья кровати, она так и не смогла заставить себя подойти ближе.

Папкин выглядел как новенький. Жёлтый живот казался золотым, капюшон отливал цветом хрустящего конфетного яблока, лицо сияло чистотой. Луиза узнала потёртости на чёрных линиях вокруг глаз и рта, а также на кончике носа, и потому знала, что это тот же самый Папкин, но на нём не было ни единого разрыва от того, как он выкапывался из могилы, ни царапин на лице от прорывания сквозь землю, и нигде не осталось ни следа грязи.

Что-то щёлкнуло в мозгу у Луизы, и она увидела себя разделённой на двух девочек, стоящих в двух одинаковых спальнях, обе в одинаковых джинсовых платьях с божьими коровками. В одной спальне Папкин вернулся с того света. Вернулся и был зол, потому что она закопала его и бросила одного. Его гнев ощущался как жар.

В другой комнате Папкин сидел целый и невредимый, без единой пылинки на теле, и это было невозможно, ведь она его закопала, а значит, никогда и не хоронила с самого начала. Она никогда не хоронила его с самого начала, потому что он никогда не заставлял её делать плохие вещи. Она никогда не делала плохих вещей, потому что никогда не просила Марка выйти на лёд. Она никогда не просила Марка выйти на лёд, потому что любила брата и не хотела причинить ему вред, а куклы не разговаривают и не могут заставлять тебя что-то делать.

Луиза посмотрела на двух маленьких девочек, стоящих в своих спальнях, каждая в своём мире, и сделала выбор: здоровая Луиза повернулась и вышла из родительской спальни в мир, имеющий смысл, где куклы не живые, никто не причиняет вреда своим братьям, а воспоминания порой кажутся немного забавными. Другую девочку она оставила позади, стоящую в одиночестве в родительской спальне. И закрыла дверь перед этой маленькой девочкой, больше никогда о ней не вспоминая. До сегодняшней ночи.

После того случая в первом классе Луиза навсегда потеряла интерес к маминым байкам о куклах. Её потянуло к вещам реальным — понятным, очевидным и признанным всеми: к числам, математике, самосвалам и строительным кранам. Она рисовала лишь то, что действительно существовало: схемы, чертежи, архитектурные планы. В колледже она не баловалась ни грибами, ни марками с кислотой, а алкоголь позволяла себе лишь изредка — полбокала вина. Если же на улице ей попадался человек в состоянии психоза, она держалась подальше, а в следующий раз старалась обходить эту улицу стороной.

Вымыв руки в раковине средством для мытья посуды, она вытерла их бумажным полотенцем и выключила настольную лампу. По углам тут же сгустились тени. Затем Луиза выключила подсветку над вытяжкой на кухне, зажгла свет в коридоре и, пересилив себя, подошла к двери ванной, чтобы включить там свет и вентилятор. Плотно прикрыла дверь. Что бы там ни затаилось, она разберется с этим утром. После этого прошла в свою спальню и закрыла дверь за собой.

Она выдохнула. «Теперь я в безопасности». Сняв джинсы, она аккуратно сложила их и положила на отцовское офисное кресло, а самим креслом подперла дверную ручку. Выключив свет, Луиза в темноте метнулась к кровати; от ледяного воздуха её голые ноги мгновенно покрылись мурашками. В доме стоял настоящий дубак. Забравшись под одеяло, она поставила будильник на шесть утра. Чем скорее она уснет, тем скорее наступит утро. Ей нужно было взять зубную щетку. Ей нужно было принять душ.

Ей нужно было вернуться в отель.

Луиза вынырнула из сна, но тут же снова провалилась в небытие, словно её качало на волнах во время шторма. Одной ноге стало холодно; очнувшись чуть сильнее, Луиза поняла, что нога свешивается с края кровати. Едва соображая спросонья, она поджала её под одеяло. Посреди спальни, в пятне света от уличного фонаря, на полу сидела Поппи и играла с Папкиным.

«Нет, Поппи, это грязное, это нечистое, положи на место. Поппи, отдай маме».

Из дыры в кукольном рукаве Папкина капал ломейн с белым рисом, но рис пульсировал — и Луиза ужаснулась, поняв, что это личинки, а длинные коричневые макаронины шевелились и извивались. Ей нужно было крикнуть Поппи «нельзя», но тело не слушалось, пока её дочь медленно заталкивала ручонку в склизкое, гнилое кукольное нутро… И Луиза в ужасе рывком села на кровати. Вокруг была темнота, а в ушах всё ещё звенел её собственный крик: «Стой!»

Она сидела, откинувшись назад и упершись руками в матрас. Эхо её голоса ещё витало в спальне, губы дрожали, в горле пересохло. В первую секунду её охватила паника — тени вокруг казались чужими, но потом Луиза вспомнила, что находится в своей старой детской комнате. Всё в порядке. Она в безопасности. Ей ничто не угрожает. Это был просто кошмар.

Дверь в спальню была распахнута.

Каждая мышца в её теле напряглась. Луиза замлела. Она въелась взглядом в темноту, всматриваясь в тени до тех пор, пока перед глазами не поплыли чёрные мушки. На противоположной стороне комнаты что-то припало к полу и тихо, влажно и тяжело дышало.

В комнате вместе с ней находилось что-то живое.

«Я же придавила мешком мусорное ведро, белки не могли выбраться… Я закрыла дверь в ванную… Я же подперла ручку креслом…»

Луиза медленно опустилась обратно на подушку, судорожно лихорадочно соображая. Ей нужны штаны и телефон. Потом забрать ключи — и к машине. Обувь не нужна. Главное — выскочить из этого дома. Ей нельзя оставаться здесь одной. Как можно тише она протянула руку к тумбочке за телефоном, и тут что-то вцепилось ей в запястье.

— А-ах! — вскрикнула Луиза и рванулась назад, но эта дрянь держала крепко. Холодное, мокрое и живое, оно облепило её запястье и стиснуло с такой силой, что в кончиках пальцев больно запульсировала кровь.

Луиза слетела с кровати, но что бы это ни было, оно потянулось за ней — тяжелый, содрогающийся, живой комок, мертвой хваткой вцепившийся в её руку. Тварь сократилась всем своим мускулистым телом и проползла на несколько сантиметров выше по предплечью. Луиза изо всех сил взмахнула рукой и резко стряхнула её. Тяжесть спала, что-то со свистом пролетело через всю комнату, с грохотом врезалось в стену и отскочило прямо в пятно уличного света посреди пола.

Папкин.

«Ты оставила меня одного, ты оставила меня позади, ты пыталась забыть обо мне, ты бросила меня в темноте».

Невероятно, без всякой посторонней помощи, он наклонился вперёд и неустойчиво поднялся на свои маленькие культи. Пустая втулка от перчатки болталась позади него, словно хвост. Он выпятил грудь, повернул к ней лицо, и они посмотрели друг на друга.

Папкин вернулся. И ненавидел её.

Его маленькое пластиковое лицо исказилось, подбородок смялся и треснул, когда крошечный рот широко раскрылся, и он зашипел на неё. Затем бросился вперёд, надвигаясь на неё; тело судорожно выпрямлялось и сжималось, двигаясь быстрее белки. Он выскользнул из бликов уличного света в тень, устремляясь к её ногам.

«Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет!»

Она рухнула назад на кровать и подтянула ноги к себе, но Папкин уже карабкался по свисающему до пола одеялу. Если бы он дотянулся, она бы умерла — она не могла позволить ему прикоснуться к себе. Сердце колотилось в груди. Она увидела, как верхушка его остроконечного капюшона показалась над краем кровати, совсем как в детстве, и из горла Луизы вырвался тихий всхлип, словно у маленькой девочки.

«Я не маленькая девочка».

Эта мысль пронзила её, как молния. Она прыгнула к открытой двери.

Приземлилась тяжело на одну лодыжку, качнулась вправо, чуть не упала, но не остановилась. Услышав за спиной злое шипение и глухой удар Папкина об ковёр, она выбежала в коридор, одним плавным движением схватила офисное кресло и швырнула его назад, надеясь раздавить преследователя.

Кресло глухо ударилось о стену и затрещало на полу. Она бежала по коридору; между ней и входной дверью была лишь темнота. Мимо закрытой двери ванной, мимо кабинета… Свет из дверей на террасу падал на ковёр, и вдруг что-то полоснуло её по голеням.