Но были и другие люди, без которых деятельность Отряда № 731 была бы невозможна, которых никто не спрашивал. Для проведения опытов и экспериментов были необходимы люди без прав, которых не станут искать и не найдут, которые никогда не расскажут о том, что случилось за стенами Отряда № 731.

«Они были для меня бревнами. Бревна нельзя рассматривать как людей. Бревна уже мертвые сами по себе. Теперь они умирали второй раз, и мы лишь исполняли смертный приговор».

«Мы считали, что „бревна“ не люди, что они даже ниже скотов. Среди работавших в отряде ученых и исследователей не было никого, кто хоть сколько-нибудь сочувствовал „бревнам“. Все – и военнослужащие, и вольнонаемные отряда – считали, что истребление „бревен“ – дело совершенно естественное».

По требованию сотрудников Отряда № 731 лаборатории добросовестно снабжались мышами, крысами и морскими свинками. Отношение к ним было бережное – грызунов содержали в хороших условиях и расходовали очень экономно. Но на другой активно поставлявшийся подопытный материал режим экономии не распространялся. Выше уже говорилось, что Отряд разместили в Китае, а не в Японии, в том числе потому, что в Китае «бревна» всегда были под рукой.

Понимали ли исследователи, что предают все моральные и человеческие нормы, проводя жестокие исследования над людьми? Конечно. Вот свидетельство Есио Шинозаки:

«Мы называли жертв „бревнами“… Мы не хотели думать о них как о людях. Мы не хотели признавать, что забираем жизни. Поэтому убедили себя, что то, что мы делаем, похоже на рубку дерева. Когда видишь кого-то в таком состоянии, ты просто не можешь пошевелиться. Твой разум становится пустым. Страх непреодолим».

Такое дегуманизирующее название было придумано, чтобы облегчить муки совести, отстраниться от осознания своих деяний. Иначе было бы невозможно проводить столь жестокие эксперименты.

Факт, что заключенных называли «бревнами», был доказан на судебном процессе, который проходил в Хабаровске с 25 по 30 декабря 1949 года. «Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия» были изданы в 1950 году в Москве Государственным издательством политической литературы и доступны к прочтению. Но выдержку из допроса обвинителем Смирновым бывшего генерал-майора медицинской службы японской армии Кавасимы привести стоит здесь:

С: Вследствие каких причин подготовка бактериологической войны велась в Маньчжурии, а не в Японии?

К: Маньчжурия является страной, сопредельной с Советским Союзом, и в случае начала войны оттуда легче и удобнее всего использовать бактериологические средства.

Кроме того, Маньчжурия очень удобна для экспериментов по изучению средств бактериологической войны.

С: В чем, собственно, заключалось это «удобство» для проведения экспериментов в Маньчжурии?

К: Маньчжурия являлась очень удобной потому, что там было достаточно подопытного материала.

С: Что значит «подопытного материала»? Людей, которые доставлялись в отряд для опытов?

К: Именно так.

С: Какое условное название было создано в отряде для жертв экспериментов?

К: Они назывались «бревнами».

С: Эти люди содержались во внутренней тюрьме под их именами?

К: Нет, они имели номера.

С: И все эти люди должны были умереть?

К: Именно так.

С: Как специалист-бактериолог вы понимали, что распространение смертельных инфекций как средство войны грозит страшными бедствиями?

К: Да, я представлял себе.

С: Вы понимали, что страшные бедствия, вызванные распространением чумы и других эпидемий, могли обрушиться и на нейтральные государства?

К: Да, понимал.

В Квантунской армии высоко ценили специальные секретные задания, которые выполнял Отряд № 731 для японской армии, и принимали все меры для обеспечения его исследовательской работы всем необходимым. Испытуемых выбирали с умом – в первую очередь из тех, кого, как было сказано выше, не будут искать: обычных преступников, бандитов, антияпонских партизан, политических заключенных, бездомных и умственно отсталых. Также подопытных набирали из числа людей, задержанных военной жандармерией Кэмпэйтай [20]. Но Отряду требовался довольно широкий спектр «материала»: в жандармерию Харбина постоянно поступали «заказы» на мужчину, женщину или ребенка такого-то возраста, роста и расы. Когда «сырья» не доставало, японские жандармы могли запросто схватить на улице целую семью, если она подходила под описание.

Так кем же были «марута»?

Подопытными становились попавшие в плен русские и китайские солдаты, монголы, корейцы, китайские журналисты, ученые, рабочие и члены их семей. Японцы также проводили эксперименты на захваченных американцах. Освобожденные из лагеря для военнопленных Мукден американцы рассказывали, что они были свидетелями или сами были жертвами подобных медицинских экспериментов [9]. «Бревнами» оказывались и женщины – русские, китаянки, – схваченные по подозрению в антияпонских настроениях. Во время Хабаровского процесса майор Лиджима Есио признал, что лично ответственен за то, что подверг не менее сорока советских граждан определенным экспериментам. Женщины использовались главным образом для исследования венерических заболеваний. Жандармерия и спецслужбы захватывали советских граждан, оказавшихся на китайской территории, командиров и бойцов китайской Красной армии (восьмой армии; так японцы называли Народно-освободительную армию Китая), попавших в плен в ходе боев. Все эти пленные подлежали отправке в специальную тюрьму в Пинфане [4]. Жандармерия выделяла целые группы людей, которых отправляли на убой:

«… была категория таких подследственных, которая <..> подлежала уничтожению. К ним относились партизаны, лица, резко настроенные против японских властей в Маньчжурии и др. На этих арестованных дела в суд не оформлялись, т. к. мы их направляли для уничтожения в 731-й бактериологический отряд…» [21].

Иногда людей сначала пытали, чтобы получить информацию, а потом их все равно ждала одна дорога:

«Я работал в жандармерии Квантунской армии, – рассказывал бывший унтер-офицер Мотохара Масао. – В то время в Маньчжурии было много советских шпионов. Мы их отлавливали и допрашивали. Конечно, все решалось с помощью пыток. Самая распространенная пытка была такая: человека укладывали на лавку, руки связывали под лавкой, открывали насильно рот, на губы клали полотенце и туда постоянно лили воду. То есть человека насильно напаивали огромным количеством воды. В конце концов люди теряли сознание. Когда нам эти люди были уже не нужны, мы отдавали их в 731-й отряд. Передача происходила недалеко от вокзала в Харбине. Самый старший из группы Отряда № 731, его звали Мисуми Гочо, принимал документы, расписывался, что „бревна“ принял, вручал мне подписанные бумаги, а „бревна“ заталкивал в кузов грузовика. Эмоций у меня никаких не было. Это примерно такой же процесс, как передача товара. Мы, жандармы, привозили товар, они его принимали по описи, взамен выдавали чек. Только и всего. Тут не может быть эмоций».

В итоге по национальному и возрастному составу процент заключенных был следующим: почти 70% составляли китайцы, 30% – русские (к которым причислялись все выходцы из СССР), небольшая часть корейцев и монголов. Возраст большинства – от 20 до 30 лет, максимум 40 лет.

Для конспирации в официальных жандармских документах был придуман термин «особые отправки» («Токуи-Ацукаи»). По показаниям Кавасимы, только от жандармерии в Отряд № 731 ежегодно доставлялось 500–600 заключенных [22].

Еще одним надежным источником поставок «бревен» был концлагерь Хогоин, расположенный в 20 км от Пинфаня. Его основной задачей было получать от пленных информацию военного или политического характера; оттуда пленных отправляли на верную смерть в Пинфань, где их уже никогда бы не нашли и откуда никто и никогда так и не вернулся. Бывший заместитель начальника лагеря Ямагиси отправил так много пленных, что с трудом вспомнил лишь некоторых из них:

«…Фамилий всех лиц, отправленных на уничтожение в 731-й отряд, я не помню. До сего времени сохранились в памяти следующие лица: …солдат Советской армии Демченко, который в категоричной форме отказался давать какие-либо сведения о Советском Союзе. Его подвергали пытке, подвешивая за руки, за ноги к балке. Демченко все же показаний не давал. Тогда я решил его физически уничтожить и с этой целью отправил в 731-й отряд» [23].

На заднем плане – грузовик Отряда № 731, на котором «бревна» доставлялись из города в расположение части. Под декоративным тентом – цельнометаллический кузов без окон

Пленных обычно привозили в Пинфань поздно ночью в переполненных грузовых вагонах с бревнами сверху или доставляли в серо-зеленых панельных грузовиках Dodge, принадлежащих Кэмпэйтай. Затем заключенных доставляли в тюрьму Отряда через секретный туннель. По словам свидетеля Фан Шэнь Ю, жертвы были так плотно завязаны в мешках, что их головы и ноги касались друг друга. В центре блока «Ро» (корпус 7) находилось двухэтажное бетонное сооружение. По внутреннему периметру у него были коридоры, куда выходили двери камер, в каждой имелось смотровое окошко. Это сооружение, сообщающееся с помещениями оперативных исследовательских групп, служило «складом бревен», то есть специальной тюрьмой Отряда.

«Склад бревен», бывший в ведении специальной оперативной группы, делился на две части: правую и левую, – которые назывались «Ро» (корпус 7) и «На» (корпус 8). В корпусе 7 размещали мужчин, в 8-м – женщин, но так как «бревен»-женщин было меньше, в 8-й корпус помещали и мужчин. В зависимости от типа исследования, для которого требовалась жертва, в камере содержался либо один, либо несколько человек. Здания 7 и 8 были рассчитаны на размещение 400 заключенных, но большинство считает, что в среднем в них одновременно находилось 200 заключенных. В каждой камере были окна у пола, чтобы было легче брать образцы крови, а толщина стен составляла 30–40 см. Камеры содержались в чистоте, чтобы гарантировать высокое качество исследований, и в каждой камере даже был смывной туалет [2].

Эскиз тюремных камер, нарисованный сотрудником Отряда № 731. Восьмиугольник обозначает барокамеру

Вернемся к распределению пленных – зачем же это делалось? По свидетельству бывших служащих отряда, право вскрыть живого человека и произвести эксперимент над ним принадлежало той группе, за которой он был закреплен. Но когда вскрытие и эксперимент заканчивались, органы и части тела подопытного распределялись между всеми группами согласно их заявкам. То есть до начала эксперимента заранее сообщалось всем исследовательским группам о будущем опыте, и уже на этой стадии от них поступали заказы: тонкий кишечник и поджелудочная железа – такой-то группе, мозг получает другая группа, на сердце претендует третья. Это были заказы на части тела человека, которого должны были расчленить заживо [4]. В каждой лаборатории в Пинфане была большая доска объявлений, на которой сотрудники записывали данные, такие как «конкретная дата; столько-то марут, номера такие-то, получили инъекции такого-то, Х куб. см; нам нужно Х сердец или Х печеней и т. д.» [2]. Никакой этики – все во имя «науки». Или любопытства ученых.

«Бревен» не считали людьми, а значит, им не нужны были человеческие имена. Пленным Отряда давали трехзначные номера, в соответствии с которыми их распределяли по оперативным исследовательским группам в качестве материала для опытов. Номера начинались с 101 и заканчивались 1500. После того как номера с 1500 заканчивались, цикл повторялся с присвоения номера 101, что сделало невозможным расследование точных данных о количестве жертв Отряда № 731.

Исследователь по имени Уэда Ятаро позже вспоминал свою встречу с пленным, который делил камеру с четырьмя другими жертвами:

«Он уже был слишком слаб, чтобы стоять. Тяжелые ножные кандалы впились ему в ноги. Когда он двигался, они издавали гулкий лязгающий звук. Вокруг него сидели сокамерники и молча наблюдали. Никто не говорил. Вода в туалете текла со зловещим звуком. В коридоре за пределами камеры стояли охранники с пристегнутыми пистолетами вместе с командиром. Душераздирающие крики мужчины не производили на них никакого впечатления – это было обыденностью, ничего особенного. Для охранников люди здесь уже потеряли все права. Их имена были заменены просто номером, написанным спереди на рубашках, или именем „марута“. Их называют только „марута номер X“.

Их считали не как одного человека или двух человек, а как „одно бревно, два бревна“. Нас не волновало, откуда они, как сюда попали. Мужчина был похож на фермера, покрытого грязью. Он чах, и его скулы выпирали. Его глаза сверкали из грязи и рваной хлопчатобумажной одежды, в которую он был завернут».

По прибытии на территорию комплекса пленных и после их распределения в зависимости от нужд исследователей пытки и жестокое обращение прекращались. Вновь прибывших заключенных содержали в тюрьме, но не допрашивали, не заставляли выполнять тяжелую работу. Более того, хорошо кормили: «марута» получали полноценное трехразовое питание, фрукты и витамины и много спали. От них требовалось быть физически здоровыми для точности проводимых над ними экспериментов. Но с того момента, как пленный восстанавливал свои силы, для него начинался ад, заканчивающийся мучительной смертью. Однако до начала экспериментов тянулись ничем не заполненные дни, похожие один на другой. «Бревна» томились от вынужденного безделья, стараясь заполнить время хоть какой-то деятельностью.

Одна из пленных, учительница-китаянка, скручивала полоски бумаги и искусно плела из них маленькие китайские туфли. Другие занимались иной ручной работой. Такова была повседневная жизнь заключенных.

Но время вынужденного безделья не было долгим: циркуляция «бревен» шла интенсивно, и в среднем через каждые два дня три новых человека становились подопытным материалом. Позже Хабаровский судебный процесс по делу бывших военнослужащих японской армии, основываясь на показаниях подсудимого Кавасимы, зарегистрирует в своих документах, что за период с 1940 по 1945 год Отрядом № 731 было «исследовано» не менее 3000 человек только в лабораториях Отряда. «В действительности это число было еще больше», – единодушно свидетельствовали бывшие сотрудники Отряда [14].

Казалось бы, куда бесчеловечнее – проводить чудовищные опыты над пленными? Но для исследователей не было предела в попытках удовлетворить свое любопытство, и в расход шли даже свои. Как уже говорилось выше, Отряд № 731 набирал подростков 14–15 лет, которые должны были становиться техническими специалистами среднего звена. Но порой они оказывались подопытными, например в экспериментах Йосимуры по обморожениям или в испытаниях пищи, зараженной бактериями.

Сотрудники Отряда № 731 тоже не были застрахованы от экспериментов. Производство и культивирование бактерий – опасная работа, которая требует аккуратности и выносливости, и, несмотря на все средства защиты, сотрудники производственного отдела периодически заражались. Известен один из подобных случаев. Есио Тамура, помощник из специальной группы, вспоминал, что Есио Судо, сотрудник первого отдела, заразился бубонной чумой в результате производства вакцины. Затем специальной группе было приказано провести вскрытие Судо. Тамура вспоминал:

«Несколько дней назад Судо был не прочь поговорить о женщинах, но теперь он был худ как щепка, а по всему его телу было много фиолетовых пятен. Большая часть царапин на его груди кровоточила. Он болезненно вскрикивал и с трудом дышал. Я обработал все его тело дезинфицирующим средством. При каждом движении веревка на его шее затягивалась. После того как тело Судо было тщательно осмотрено [хирургом], я передал скальпель [хирургу], который, взяв его за лезвие, коснулся кожи на животе Судо и сделал надрез. Судо крикнул „скотина!“ и умер, произнеся это последнее слово» [24].

Кроме того, член молодежного корпуса № 731 Есио Синодзука показал под присягой, что его друг, младший ассистент Мицуо Хиракава, подвергся вивисекции из-за случайного заражения чумой [25].

Тысячи людей, подвергшихся настоящему ужасу, так и останутся безымянными: для японских экспериментаторов они были лишь «бревнами» с такими характеристиками, как вес, возраст, пол. Ни памяти, ни имен, ни могил. Мы можем вспомнить лишь несколько пострадавших: железнодорожник из Муданьцзяна Сунь Чаошань, плотник У Дяньсин, слесарь Чжу Чжиминь, китаец из Мукдена Ван Ин, служащий торговой фирмы в Дальнем Чжун Миньцы, член Коммунистической партии Китая Цю Дэсы, боец Красной армии Демченко и, наконец, 30-летняя русская женщина Мария Иванова, которая была убита 12 июня 1945 года во время эксперимента в газовой камере вместе со своей четырехлетней дочерью. Японские «врачи» зафиксировали, что дочь задохнулась за три минуты, а мать – за пять.