Над печью витал кисловатый запах. Девочка взобралась повыше и протянула ладошки к ползущему из миски тесту.
Мамы так долго нет. Она сама испечет лепешки.
Ухватив посудину за край, она потянула ее на себя. Слабые пальчики не удержали, и деревянная миска с грохотом полетела прямо в ящик для золы. Тесто вырвалось на волю, растекаясь бесформенной, ноздреватой лужицей. А сверху кружились и падали хлопья пепла.
Яника вздрогнула. Что теперь будет?
Кинулась за занавеску, где спала младшая сестричка. Вдвоем не так страшно.
— Миленка, — зашептала она. — Проснись! Побежали к реке за ягодами.
— За ягодами? — протерла сонные глаза девочка.
— Да, — протягивая рубашонку, кивнула Яника. — Ты же хотела. Помнишь, как вчера просилась?
— Помню, — обнажились в улыбке молочные зубки.
— Побежали, покамест мамка не вернулась, — торопила ее сестра. — А то не пустит, ты же знаешь.
Долго ли детям по летнему времени собраться? Даже обувки не надобно. Как были босыми, так и выбежали во двор.
Много уже воды утекло с тех пор, как выросла на берегу извилистой речушки небольшая деревенька. Жили местные особняком и соседей не жаловали.
К себе не звали, да и сами в гости не напрашивались.
По берегу той реки и побежала Яника, увлекая за собой младшую сестру. Перед глазами так и мелькало искаженное гневом лицо матери. Надо отсидеться где-нибудь в тенечке и дождаться, покамест матушка не успокоится. К вечеру отойдет, небось? Ой-ей-ей, ежели попадешься под горячую руку! Так можно и без волос остаться…
Яника ощупала толстую косу, покойно лежащую на спине. Прошлым годом только научилась она заплетать ее самостоятельно, старательно перебирая пальчиками. А матушке все едино не нравилось. Как бы ни старалась Яника, а все равно кличет ее мать неумехой!
— Я кушать хочу, — дернула ее за рукав Миленка.
— Добежим до старой ивы, — схватила ее за ладошку сестра, — я тебя накормлю. У меня в корзинке полковриги хлеба и мед.
— А молоко? — захныкала младшая. — Я пить хочу.
— Водицы из ручья напьешься, — сердито буркнула Яника и потащила за собой. До чего же капризная у нее сестра! Уже четыре годочка исполнилось, а все как несмышлёное дитя. Народили, а ей теперь возись!
— А бабушка? — продолжала канючить Миленка. — Давай к ней пойдем? У нее коза Белянка есть.
— Не могу, — упрямо мотнула головой старшая. — Ежели найдет меня мамка, прибьет.
— Почему? — недоверчиво посмотрела на нее сестра.
— Я тесто в золе извозила, — неохотно призналась Яника. — Теперь точно житья не даст. Ты же ее знаешь!
Громко звенел вдали колокольчик. Причудливо изогнутые рога и длинная серебристая шерсть казались чужими в мире пузатых и коротконогих деревенских коз. Все это знали, знала и хозяйка — чернявая Агата с изъеденным морщинами лицом. Уже появились первые серебристые пряди и в ее волосах, а все-таки странная это была парочка: сухощавая женщина с гордым, нелюдимым лицом и приветливая козочка, которая каждого считала своим другом. Хоть бы раз кого боднула!
Из тех, кто еще остался в живых, помнили ее старейшие отрочицей по имени Агафья. Ничем не отличить было ее от стайки других деревенских девушек. До тех пор, покуда не потерялась она однажды в дубовой роще, растущей у Родмень-озера. А когда вернулась, то вышла на дорогу очумелая: в глазах туман, а в руке веревка, на конце которой бежал следом крошечный козленок необычной масти — белый с серебристым отливом.
С тех пор загордилась девка и наказала всем звать себя Агатой. Так и повелось. Из козленка выросла высокая длинношёрстая коза и повсюду бегала за хозяйкой: и в лес, и на ярмарку в соседнюю деревню, где продавала мастерица свои носки и пуховые шали. Однако ни разу не вплела она в свои поделки и волоска из шерсти своей драгоценной помощницы. Чесать-то чесала, конечно, а потом скручивала на прялке в нарядную серебристую нить. Куда потом девалось это богатство, никто не знал. Редкий гость, который заходил в дом Агаты, видел лишь клубки черной и серой пряжи да старую деревянную прялку.
Нашелся и тот, кто решился жениться на гордой девушке. Счастья вот только не было — со временем поскучнел парень и умер также незаметно, как и пришел в этот мир.
Осталось у Агаты трое детишек. А мать-то она была неласковая. Старший сын поколотился на хозяйстве единственным мужиком, да и не выдержал тяжелого материнского взгляда. Все ей было мало и худо. Нанялся кучером и ушел жить в городок неподалеку. В деревню больше не возвращался.
Средняя дочь Дарья долго терпела, жалея младшую, Марийку. Даже замуж не вышла, а так и осталась жить с матерью. А потом, однажды летним утром, пошла к реке и сиганула с обрыва. Что с ней стряслось, никто так и не понял. Да и некогда было разбираться. Все в хлопотах по горло, не до чужой беды.
Только когда народились у нее внучки, смягчилась немного Агата и стала почаще открывать рот, чтобы поздороваться с соседями. Особенно прикипела душой к младшей — Миленке.
Вот и сейчас шла проведать внучек и принести густого козьего молока. В руках крынка, а по пятам бежала верная коза.
Еще не дошли они до плетня, когда выскочила из калитки Марийка. Волосы растрепанные, непокрытые. А в глазах бесенята скачут!
— Ты чего простоволосой по деревне бегаешь? — прошипела Агата. — Опозорить меня хочешь?
Марийка глянула на мать ошалелым взглядом и склонила голову над руками, которые комкали голубой платок.
— Не успела повязать, — привычно понизила она голос, не смея смотреть в сверкающие бешенством глаза.
Вот, вроде и сама гневалась, а тут словно ушатом холодной воды окатили. Стихла.
— Ладно, — милостиво кивнула мать. — До внучек иду, проведать. Молока принесла вам свежего.
— Так нет их, — пожала плечами Марийка, привычно отводя глаза в сторону.
— Как нет? — слегка изогнулись черные брови.
— Тесто все в золе по полу ползет, а Яника-негодница сбежала, — задрожали от сдерживаемого гнева губы. — Вот, искать иду. Давно хворостины не видела, бесовка.
Агата укоризненно качнула головой. Яника и, верно, безрукая.
— Ладно, некогда мне, — сунула она в руки дочери глиняную крынку. — Пойду я, а ты в дом отнеси.
— Я устала, — шепелявила девочка. — Ты сказала ягоды. Где?
— Сейчас, — пропыхтела Яника.
Жарко ей. Июньское солнышко пощады никому не дает. Хоть и по-утреннему, а обжигает. Скорее бы уже в тень уйти.
За первой ягодной полянкой показалась другая, да только обобрано все давно. Кто же рядом с деревней ягоду ищет?
— Нет! — топнула ногой Миленка. — Здесь нет и там нет. Ты обещала!
— Пойдем к озеру? — предложила ей сестра.
Ей и ягода-то не нужна, а хочется поскорее скрыться там, где не будет искать ее рассерженная мать.
— Не хочу к озеру, — замотала головой Миленка. — Я боюсь. Там страшно.
— Вообще ни капельки не страшно, — побожилась Яника. — И земляники — тьма!
— Я к бабушке пойду, — бросила она на землю свою корзинку.
Но старшая сестра не слушала ее. Она схватила девочку за руку и потащила за собой — туда, где кудрявились пышной зеленью столетние дубы.
— Стой! — всхлипнула Миленка и снова топнула ногой.
Горсточка ягод, крепко зажатая в руке, измялась и вытекла из ладошки капельками липкого сока. Миленка с удивлением разжала пальцы и стряхнула на песок превратившуюся в кисель землянику. Горько заплакала.
— Не плачь, — наскоро вытерла Яника замурзанное лицо сестренки. — У Родмень-озера знаешь сколько ее? Ладошками можно есть!
Глаза ее закатились в сладостном предвкушении, а губы зачмокали.
Миленка зачарованно смотрела на лицо Яники и тоже причмокнула, вспоминая вкус сладкой земляники. Разом успокоилась и, протянув руку, храбро зашагала следом за старшей сестрой.
Пронесся над рекой свежий порыв ветра и сорвал с головы Яники пеструю косынку, покрутил в воздухе и повесил на куст бузины, а та даже и не заметила. Глаза девочки были прикованы к дубовой роще, а ноги уже почти бежали, оставляя на песке тут же исчезающие следы.
Белянка, весело покачивая рогатой головой, бежала по речному берегу, перескакивая с камня на камень. Ей бы напрямки по песку скакать, но так скучно, поэтому прыгала она то вправо, то влево, не обращая внимания на сердитые окрики хозяйки.
Сумрачно на душе у Агаты. Не сказала она ничего дочери, а шевельнулось у нее в груди дурное предчувствие. Словно сел на плечо ворон и молвил тайное слово — предупредил!
Поэтому сунула она в руки Марийки крынку с холодным молоком, а сама вперед ушла. Вроде как на луг козу отвести, а сама шасть и к реке.
Знала она здесь все укромные уголки. Когда-то в далеком детстве так же пряталась от нее Марийка, спасаясь от материнского гнева. Нынче, верно, забыла все.
Однако пусто за каменной кучей, и нет никого в промоине между корней старого тополя. Можно было дойти до деревенских ребятишек, с шумом плещущихся на мели, но что толку? Сторонились дети ее внучек, так же как и взрослые держались в стороне от самой Агаты.
Замелькал на другом краю берега голубой платочек. Марийка! Куда она бежит? Уж не к дубовой ли роще?
Агата прибавила шагу, а потом и вовсе побежала. Гнала ее вперед неясная тревога. Сама не пошла в ту сторону, хотя и тянуло.
— Погоди! — слетело с губ беспомощное слово. Отчего вырвался у нее этот вскрик, Агата и сама не поняла. Однако хотелось ей остановить это отчаянное движение. Изо всех сил закричать: мол, не ходи туда, дочка.
Она снова бросила взгляд над зеленеющую неподалеку дубраву. Это просто деревья, ей нечего бояться…
Когда она снова перевела взгляд на дочь, та застыла на месте, рассматривая впившиеся во влажный песок отпечатки.
Агата подбежала ближе и встала рядом. На песке лежала корзинка Миленки и след от упиравшихся ног, словно силком тащила Яника за собой свою сестру.
Еще несколько шагов — и на песке горсточка раздавленной земляники.
Марийка вопросительно посмотрела на мать:
— Куда это они, а?
Агата бросила тревожный взгляд в сторону дубовой рощи, но нашла в себе силы и натянуто улыбнулась.
— Не первый раз, чай, бегают. И ты, когда была дитем малым, тоже бывало пряталась.
— Худо мне на сердце, — поморщилась Марийка и беспомощно огляделась по сторонам. — А вот и косынка!
Ветер, утихший было, взвился над рекой с новой силой, поднимая над песком сухие дубовые листья, невесть откуда взявшиеся на берегу. До рощи-то еще не меньше версты.
Зацепившаяся за кусты косынка вырвалась на волю и полетела над заволновавшейся водой. Марийка побежала следом, пытаясь поймать, но разве под силу земной женщине справиться с ветром?
Взвившись высоко над землей, мчался пестрый клочок материи к зеленеющему впереди лесу, а мать бежала следом.
Коза жалобно заблеяла, тревожно поглядывая на хозяйку. Но та застыла на месте гранитной булыжиной. Застрял в горле крик, зазвенел в ушах разбившейся чашей, а с губ так и не слетел.
Темные глаза обреченно смотрели туда, где возвышались над лугом могучие дубы. Вот только видели они иное — черные обугленные остовы и невесть откуда взявшиеся скалы. Он снова вернулся — мертвый Лес.