Глава 24

Сапега выглядел напряженным. Лицо насупленное, собранное. Ну а трое, пришедших с ним пленников, вели себя как ни в чем не бывало. Шляхтич Эразм Стравинский подкручивал усы и даже улыбался довольно. Шкурат и Наумов выглядели менее самодовольными, все же их Сапега не выкупал, но тоже не казалось по их лицам, что чувствуют угрозу.

— Ну, что скажете? — Задал я вопрос с порога, буравя взглядом.

— Государь московский. — Вперед выступил Сапега. Замялся. — А что говорить?..

Он, судя по всему, понимал зачем и отчего я их позвал. Ему увиденное тоже не понравилось. Да, это были трупы русских людей, замученные мои соотечественники, а не его. Но за время нашего с ним знакомства, скорее всего, он уже уловил и понял идею моего поведения и мог предугадать последствия. Да, я не приказал одномоментно казнить всех троих, но к этому все шло. Они не думали так, а вот Ян Петр понимал.

В отличии от Лисовского, как аватара поверженного воинства, эти люди были мне не нужны. А по совокупности преступлений на моих весах то, что они сдали Александра Юзефа, весило все меньше и меньше. Да, поступок полезный, но то что творилось в Холме, перевешивало. Они к этому причастны, это уж точно.

— Холм, ставка Лисовского. Его лисовчики здесь жили, стояли. Сколько? Месяц, два?

— Где-то около того. — Подкрутил ус Стравинский. — В конце весшны…

Мой взгляд охладил его пыл влезать в наши с Сапегой переговоры, и он даже несколько изменился в лице. Самодовольная ухмылка сменилась гримасой непонимания. Мол, а мы — то чего?

— Пан Стравинский, а скажи мне, сколько девок ты тут попортил против их воли? — Уставился я прямо на него.

Физиономия его стала еще более напряженной. Видимо такого вопроса в лоб он явно не ожидал.

— А вы, атаманы, воеводы? Наумов, Шкурат? Не помните? Скольких высекли плетью? Скольких зарубили? Что в свое оправдание скажете?

Лица их из весьма довольных стали напряженными. Сказать в ответ видимо ничего не могли. Язык не поворачивался. Как оправдываться — то, когда правда глаза режет. Свидетелей — то вон сколько. Все на одного Лисовского свалить, сказать, что околдовал. Да кто поверит?

— Вы же уже не послы, вы пленники. — Лицо мое тоже посуровело, а голос стал холоднее льда. Словно сталь резал. — И с пленников за дела спросить нужно. Там, когда Лисовского сдавали, я одно видел. А в Холм вошел. Это что? Везде так, где ваша эта Рес-публиция власть свою ставит? Везде люди посечены, повешены, замучены? Везде порядок такой?

— Колдовство это все. — Выступил вперед казак. — Вот те крест, государь. — Перекрестился размашисто. А я отметил, что они не связаны, хотя и обезоружены. Поэтому видимо и ведут себя самодовольно.

— Колдовством что угодно прикрыть можно. — Пожал я плечами.

— Лисовский чары свои навел. Он же, людоядец проклятый, чего только не творил. Государь мой. Боялись мы. Как против колдуна — то встать? Он кого хочешь… Как же мы?

— Встали вы против него только когда поняли, конец всей этой вольнице настал.

— Так то ты, государь! Ты колдовство развеял! — Выкрикнул Наумов. — Слава…

— Молчать! — Взревел я. Повторил. — Молчать.

Они все трое переглядывались. Лица становились все более испуганные и злые. Уверен, если я начну их всех допрашивать по одному. Каждый на других валить начнет. А что толку? От их смертей толку в целом тоже мало. Но как оставлять жить тех, кто участвовал в сотворенном. И Холм, это только одно место. Уверен еще городки есть, села, где лесовички творили свои ужасы.

— Думаю я, так поступим. — Проговорил как мог спокойно. — Здесь местный… Староста, так его назовем. Старик из местных. Вы его видели, мимо шли, а я с ним говорил. Он давно живет на свете, всех вас видел. Думаю, ему вашу судьбу решать.

— Государь мой. — Начал было Наумов. — Мы же люди служилые…

— И что, если тебе шляхтич приказ отдает детей малых в печь швырять? То что? А? — Произнес зло, поднялся и замер у стола, навис над ним. — Вас что? К нему силой идти заставляли, служить?

— А кому? Кому еще? Коли Смута на земле всей! Все грабят! Царя! Царя нет! Силы нет! К кому идти? — Не выдержал Наумов. И в какой-то мере я его понимал. Как иначе то? Если власти нет, то легко можно шаг за шагом скатываться в бездну воровства, смертоубийства и разбоя.

Однако поймав мой взгляд, полковник над дворянами из войска Лисовского дернулся и отвел свой.

— Значит так. — Оперся о стол. — Вы все трое пособники Лисовского. На сколько? Что сотворили? Сколько грешили? То местные скажут. Это мое слово.

— Мы… — Начал было Шкурат, но осекся, поняв что бессмысленно здесь сейчас сотрясать воздух. Перекрестился. — Прости нас господи. — Вздохнул тяжело.

— Увести. Сапега пока задержись.

Шляхтич сглотнул. Судя по выражению его лица, он был счастлив, что мой гнев не распространился на него. Краткий этот разговор поверг его в еще большее уныние.

Мои люди окружили этих троих.

— Так, этих отдельно посадить. — Распорядился. — Куда-то, чтобы не говорили ничего остальным. Нам еще ночью дури какой-то не хватало. Поутру суд начнем.

Служилые люди все делали быстро. Убрали, вывели из комнаты.

— Ян Петр. — Проговорил я спокойно. — Ты — то чего заволновался? Садись. Отужинаем скоро. Полковники придут. Ты же гость наш.

Он смотрел на меня пристально от двери. Слушал видимо, как выведут этих троих граждан, сдавших Лисовского, в надежде что этим смогут они искупить все ужасы, сотворенные ими на его службе.

Сделал шаг, второй. Мотнул головой. Подошел, сел на лавку рядом.

— Я все вот смотрю и не понимаю, государь московский. — Заговорил он тихо. — Страшен ты. Кажется… — Шляхтич подбирал слова. — Смотришь, вроде лет тебе сильно меньше, чем мне. Вроде юный совсем. Тебе… Ты прости, я как есть говорю, себя вспоминая и прочих всех такого возраста как ты. Мы — то по девкам, гулянья, славные битвы. А ты… Ты такие слова знаешь. Там в лесу, когда про Лисовского говорили. Я-то думал. Думал я. — Он мялся, никак сказать слово толковое не мог. — Думал, все прямо сейчас саблю выхватишь. А если выхватишь, то. Я же знаю, что не одолеть мне тебя. Даже не знаю кому одолеть.

— Что-то ты напуган, гость мой дорогой. — Улыбнулся я ему.

Он вздохнул. Рука дернулась, чтобы ус подкрутить, но видимо не в том состоянии он был.

— А как? Ты в лесу мне там такое сказал, что до сих пор думаю. Лисовского одолел. А он же, черт, страшный был. Колдун, ведьмак по — нашему. А ты ему руку отсек.

— Да еще язык в скорости, как в себя придет. Поговорить еще разок хочу, попробовать.

— Вот. Он же проклятия на тебя лить будет. Страшные, а ты… Не боишься ты?

— А чего слов бояться? — Усмехнулся я. — Он связанный, без руки.

— Речи — то темные

— Ян Петр, людей сильнее речей бояться надо. — Усмехнулся я, смотря ему прямо в глаза.

— Не по годам ты мудр, государь московский. И мне… — Он еще сильнее понизил голос. — Мне пред тобой тяжело быть. Каждый раз что-то новое. Не слышал бы я от твоих людей много, решил бы, ты колдун посильнее Лисовского.

Я уставился на него, спросил с вполне серьезным выражением лица.

— Думаешь колдун?

Он дернулся, глаза стали широкими-широкими.

— Я и про Лисовского так не думал, пока не начались все эти странности.

— Какие?

— Так я говорил… Людей казнил, слухи поползли.

Усмешка расчертила мое лицо.

— У меня учителя были хорошие. Многому научили. А что до тебя, ясновельможный пан. — Смотрел ему прямо в глаза. Понимал, что слушает нас охрана и телохранители. — Я же понимаю, что мы с тобой не друзья и ими вряд ли станем. У нас есть общие цели, пока есть. А потом, уверен, дорожки наши разойдутся. И ты это знаешь, и я. И взял я тебя к себе, чтобы понял ты и твой дядька, что лучше бы нам и впредь договариваться. А не враждовать.

Он молчал, смотрел на меня все более удивленно.

— А что до колдовства. — Хмыкнул я. — Каждый в моем войске знает, что я в соборах службу стоял и за веру православную крепко стою. Может… Может не такой я христолюбивый, как предки мои. Не такой набожный, как должен быть истинный русский царь, поэтому в цари — то и не метил. — Пожал плечами. — Но, без господа и веры земля наша оскудеет. А с ней, приумножится.

Сапега стоял, с ноги на ногу переминался.

— Так что, ясновельможный. Что ты решил на тему панов пленных? Я чем больше думаю, тем больше понимаю, виновны они и в злодеяниях и в… Не знаю, можно ли то зверство, что творили лисовчики, колдовством назвать. Но… — Задумчиво подобрал верное слово. — В безумии том, что они тут учинили, не только один Александр Юзеф виновен, это уж точно. Они его руки, глаза и псы верные.

Сапега вздохнул.

— Тут… Тут не могу с тобой не согласиться, государь московский. Я смотрел на них, говорил. Именно со своими, со шляхтой, кто выжил. И… — Он задумался.

— Говори, давай уж.

— Да никак я не пойму что за Рес-публицией стоит. Не понимаю, как вы люди русские, за царя обычно стоящие и за единую веру, единую силу, задумали такое на своей земле. Мыслю, тут руки приложили мои родичи. А кто? Лисовский — то конечно фигура значимая. Ужас, смерти…

Да, карательной орган. Но как полководец для открытого боя и осад, он не очень-то годный. Пока Ян Петр говорил, я осмысливал происходящее и его мысли на тему Рес-публиции. Александр Юзеф и в Поволжье особых успехов не достиг. Мало городов взято, власть не установлена. Разор учинен,это да. Но от разора — то какой толк? Ослабление — да. Установление власти — нет. А здесь, что он делал и какие связи внешние имел? Не верилось мне, что сам Псков все это задумал.

— Лисовский. — Продолжал тем временем Сапега. — Длань разящая. Но голова, голова она где-то в ином месте.

— Толково думаешь, ясновельможный пан. — Кивнул ему. — Но, причем тут пленные?

— Так они по факту наемники. Лисовского ты разбил. Отпустим их и… — Сапега опустил глаза, говорить такое про своих соотечественников ему было тяжело, потому что понимал, для них это скорее смертный приговор. — Отпустим. Их всех, или почти всех Ходкевич приберет. А они опытные, местность уже кое как знают, твои сильные стороны понимают. Подспорьем против нас. Именно нас, господарь московский. Тебя, меня и дядьки моего, станут.

— И что, предлагаешь казнить всех?

— Твое право. — Проговорил он холодно. — Да, они славные рыцари, но… Но я за них слова своего сказать не могу. Почти за всех. Может человек пять. Пять, что при мне могут быть или к дядьке отправиться с вестями. Да и то… Я бы их одних не посылал, а с твоими людьми.

— Все так плохо?

— Они все служат за деньги. Им что король, что канцлер, дядька мой… А если Рес-публицию кто-то поддерживает, то он Ходкевичу сейчас тоже заплатит, чтобы тот войско собирал. А у дядьки моего конечно злата много, но Смоленск. — Сапега мотнул головой. — Смоленск сильно нас всех поистрепал.

Толково он в целом говорил, интересную идею закинул.

— И что думаешь, кто мог? — Смотрел на него и отслеживал эмоции. Но, скорее всего Сапега не знал, а лишь думал так, что и высказал открыто.

— Не знаю, господарь московский. Домыслы это все мои. Может Радзивилл. Сиротка. Может шведы. Там же тоже все не так просто. Кароль это одно, а его магнаты, иная сила. Еще… — Вскинул пан взгляд, уставился на меня. — Слышал я, что с иезуитами ты не дружен. Они тоже могли здесь что-то поддержать. У Папы влияние огромное, а деньги…

— Что-то не похоже это на латинян. Больно прогрессивное мышление. Сенат, вольности…

— Может ты и прав. Только в Риме, где Папа сидит, тоже раньше сенат был.

— И то верно.

— Может ганзейские города. Тут гадать можно долго. Разобраться надо.

— Разберемся. — Улыбнулся я. — Спасибо за мысли. Я как-то так же думал. Уж больно непонтная ситуация с этой Рес-публицией. А про сородичей твоих, подумаю. Если отказываешься от них, не желаешь гарантом вставать, то в единый ряд с казаками и служилыми русскими людьми поставлю.

Сапега склонил голову в знак согласия.

— Тогда, чего ждать? — Быстро принял решение.

Минут через пятнадцать во дворе, возле здания больше всего напоминающего мне дружинный дом куда всех пленных загнали, собрался отряд из сотни Якова. Привели того самого старика, что меня с караваем и солью встречал.

— Здравствуй. Климент Дубля. Нужен ты мне. Чем быстрее решим, тем… — Я уставился ему прямо в глаза, от чего тот до этого уже падавший ниц, пришел в состояние полного смятения.

— Г. Г… Господарь мой, я все. Все, что надо. Все для тебя. Ты же нас…

— Давай сперва скажи, какие нужды, чем людям твоим помочь? Лекари мои раненых уже осматривают, распорядился накормить всех. Чем еще помочь?

Колени его подкосились, но мои люди удержали старика от очередного падения. Знали, не люблю я это. Понимали, что государь привык говорить по делу, а все эти лишние действия хоть и показывали почитание, но отнимали драгоценное время.

— Да мы сами всем… Всем, что есть, государь.

— Ты по делу. Я здесь оставлю пару сотен гарнизона, для порядка. Тебя старостой над городом, над мирным населением пока назначу. Чтобы ты с воеводой, который тут будет, обо всем сговаривался. Люди мои к вам со всем добром. Если надо чего, то сделают.

— Церковь бы нам и батюшку. — Он перекрестился. — Только об этом просим. Ну и хлеба. Зима близко. Урожай эти. Эти ироды, упыри, частью загубили. Мы соберем. Что сможем, соберем. Сейчас в силу войдем и что-то сможем. Но, чтобы смертью голодной не помереть. Может. Может… — Его начало трясти. Видимо такие слова он посчитал великой наглостью. — Мы отплатим. Мы все…

— Я понял. Сделаем все, что сможем. При воеводе запасы хлеба будут. Проверим, что в закромах терема воеводы, усадьбы есть. И выдавать будем. На дом.

— Я… Я… — Он вновь пытался бухнуться на колени.

— Дело к тебе есть. Климент Дубля. Важное.

— Я все! Все, что могу.

— В доме этом сидят пленники. — При этих словах старик сжался. Ему явно было страшно. Очень страшно. — Ты, местный. Человек уважаемый. Живешь давно, многое повидал. И про все муки людей Холма знаешь. Своими глазами все видел, через все прошел.

— Государь… — Чуть ли не простонал он. — Я…

— Посмотришь на них и скажешь, кто виновен, а кто нет. Суд честь по чести должен свершиться. Если виноват. Людей убивал незаслуженно, насилье какое совершал. — Это сказать мне было сложно. Все же в мое более мягкое время все меньше насилия считалось вообще хоть как-то заслуженно. Посыл объяснять все словами, конечно, порой работает. Но… Даже в моей юности бала пословица «Удар указкой заменяет два часа политической работы» или даже еще жестче. А уж здесь, во время Смуты, за провинности можно было и плетью схлопотать. Но! Важно, что именно за провинности. А просто так человека, под руку подвернувшегося, бить, дело злое и не богоугодное.

После короткой паузы, которая ушла на раздумья, четко ли я подал идею или нет. Повторил еще раз.

— Ты всех посмотришь, и казаков и местных дворян и детей боярских, служилых наших, русских и казаков. И слово свое скажешь. Ясно?

— Государь, так-то… — Он голову опустил. — Я же. Когда мы с тобой… я же всех их видел и…

В целом он говорил правду, поскольку действительно все эти люди шли мимо нас.

— И чего скажешь?

Он мялся, глаза в землю опускал и молчал «как коммунист на допросе».

— Виновны?

— Государь. Так — то с одной стороны…

— Да или нет?

Он вскинул взгляд.

— Государь. Не могу я. Это сколько же смертей, сколько убийств. И так Холм наш кровью залит, места не найти. Сколько мук, сколько боли. — Перекрестился, резко глаза к небу вскинул. — Господь всемогущий. Как могу я. Это же больше сотни… Сколько их там, две, три? И я решить должен. Кому жить, кому нет. Нет… Я… Государь. Как могу я? Кто я такой? Да как же это?

Вновь попытался бухнуться на колени.

— Послушай, Климент. Эти люди тебе, твоему городу столько горя причинили. Если виновные, должны ответить.

Он стоял, сопел, мотал головой, губы что-то нашептывали.

— Я… Я не могу. Государь. Столько судеб. Одно мое слово. Нет. Дозволь… — О, какое-то решение само собой пришло. — Дозволь я хотя бы с людьми посоветуюсь, поговорю. Чтобы… Ну не могу я один. Коли на нас это решение возложить надо, должно, желаешь ты. То дозволь всеми кто остался как-то.

— А что, все виновны?

Он перекрестился.

— Агнцев среди них уж точно нет. Совсем уж лютых упырей, убийц, злодеев, что при Лисовском были, думаю больше десятка. А остальные… Как вот виновного считать, государь? Кому-то приказ был дан. Либо он, либо его. Кто-то по дурости…

— Добр ты, Климент, и богобоязнен. Но. — Я махнул рукой. — Дело твое. Сроку тебе завтра до полудня. В полдень решение жду.

Он вновь попытался упасть на колени, перекрестился, а я продолжил:

— Надо будет посмотреть, лица увидеть, в глаза глянуть. Утром время у тебя будет. И у твоих людей. Только не затягивай.

— Я да. Я все. Государь. — Крест за крестом на грудь клал свою и кланялся.

На том и порешили. Давить на старика смысла не было. Решать самому и вешать всех этих пленных, мне идея не нравилась. Сапега зеберт от силы человек десять, а больше двух сотен пленных, как с ними быть? На колья? В петли? Посечь? Можно, но…

Вечер прошел в делах. Ванька, пока я работал, слушал доклады вестовых и отдавал приказы, заготовил баньку. Девушек Анастасия осмотрела всех. Это не заняло много времени. Их тоже отмыли, привели в норму, хотя… Да какая к чертям собачьим норма, после пары месяцев совершенно бездушного обращения со стороны лисовчиков. Но, люд этого времени в разы крепче чем моего, более прогрессивного. Жизнь, она дальше продолжается.

Покои воеводы, пока я парился в баньке и мылся, мой верный Ванька привел в надлежащий вид. Вычистил, прибрался, перебрал часть брошенных там вещей и оставил все самое нужное и ценное для сна.

Наконец-то распаренный и изрядно утомленный я отправился спать.

Осмотрел кровать. Подсвечник, привилегия моя, с парой горящий свечей давал немного света, и я сам неспешно разоблачился. Ваньку до этого спровадил своими делами заниматься. И дел — то много было. Мои доспехи, сабля, снаряжение, конь, одежда, все требовало ухода. Сам я этим уже долгое время не занимался и за все отвечал он. Важнейший человек.

Сел на кровать уже в исподнем. Утомленно, но как-то довольно легко было на душе. От горя людей спас. Хоть и насмотрелся всякого дикого, а завтра еще капище искать, смотреть, освещать и сжигать, чтобы градус ужаса людского снизить.

Эх, день был не простой как и все, почти все те, что я был в этом времени. Но он прошел и пора спать. Желательно без чудных снов с походами по лысым холмам.

Только я собрался задувать свечи, как в дверь постучали. Тихо так, робко.

Странно, с той стороны Богдан должен на дежурстве быть, Пантелей его за полночь сменит, сейчас отсыпается. Да и по дому люди Якова стоят в караулах. Если с докладом, они бы действовали иначе, как-то более грубо. Служанок тут нет. Все что были, отправлены моим приказом после осмотра и бани по добру по здорову из поместья. Чудеса.

Я глянул на перевязь, что лежала около изголовья на сундуке. Саблю Ваньке отдал, но бебут тут, и пистоль тоже присутствует, заряженный.

Стук повторился. Звучал он как-то тихо и растерянно, что ли.

— Кто? Зайди. — Готовый ко всему, я поднялся и замер, сжимая за спиной длинный немного кривой кинжал.

Дверь отворилась и в комнату юркнула Анастасия. Признаться, я обалдел. Кого кого, а ее до утра я уж точно не ждал. Доклад о местных девушках, женщинах и пострадавших явно мог подождать до утра.

— Ты?.. — Уставился на нее.

Платье яркое, расписное, глаза в пол, щеки алые, горят огнем. Это даже в свете свечей двух видно. Грудь колышется.

— Я, государь. Вы же желали… Меня.

Кашлянул, ощутил тоже что лицо мое начало краснеть. Да, головой я был старик стариком. Все юношеское загонял, забивал и не давал возможности вырваться все эти месяцы, пока был здесь. Да как-то и некогда было. Когда с Мнишек говорил, это же не с женщиной, а с врагом, как на задании в разведке говорил и действовал. Все понимал и контролировал. А тут…

Рука ее поднялась к шее, там были первые завязки платья.

Видимо она как-то превратно поняла мои слова о том, что должна мне все докладывать лично.

— Люба я вам, государь мой? — Проговорила она тихо, медленно начиная освобождаться от верхнего платья.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в восемнадцатом томе — https://author.today/reader/631040

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Нас ждет политика, интриги, противостояние Рес-Публиции, и немного Шведских ушей… Завершение проблем, созданных Лисовским и всей этой мистики. И конечно… Немного любовного треугольника, о котором вы так просили!