Перестрелка у брода, которую Дмитрий поначалу принял за агонию разбитого противника, час от часу набирала новую, страшную силу. Триста стрелков Такаги, выстроившись в две плотные шеренги у самой кромки воды, вели теперь огонь настолько слаженно, что Хатано, наблюдавший за их залпами из-за гребня холма, скрипнул зубами и процедил сквозь зубы что-то, чего Феррейра, будь он рядом, наверняка не стал бы переводить дословно.

— Кто-то натаскал их для этого заранее, — сказал старый самурай, не отрывая взгляда от дальнего берега. — Простые асигару так слаженно не перезаряжают. У Такаги завёлся свой учитель огненного боя, не хуже нашего.

Дмитрий, прижавшись спиной к сосне рядом с Кэнсиро, видел, как первые ряды пехоты Такаги, ещё недавно смятые и обращённые в бегство, вновь начали смыкаться в некое подобие строя у самой воды. Однако порядок этот держался не столько дисциплиной, сколько страхом иного, более близкого рода, чем пули Хатано.

Всё началось с одного человека. Молодой асигару, из тех, что уже переправились на середину брода и не решались идти дальше под огнём, вдруг бросил копьё и кинулся назад, к своему берегу, расталкивая товарищей, — и следом за ним, как это бывает в минуту общей паники, дрогнули ещё двое, потом пятеро, потом добрый десяток. Дмитрий видел, как офицер Такаги — грузный самурай в чёрном лакированном доспехе, с гербом трёх переплетённых стеблей на нагруднике, — верхом вылетел навстречу бегущим, обнажил меч и, не произнеся ни слова упрёка, одним движением снёс голову первому, кто попался ему на пути.

Голова покатилась в воду брода, и на мгновение все звуки боя как будто стихли — во всяком случае, так показалось Дмитрию, — а затем офицер, развернув коня, крикнул что-то короткое и резкое, и двое его подчинённых, спешившись, принялись рубить мечами тех, кто ещё колебался, кто пятился, кто пытался спрятаться за спинами товарищей. Не разбирая, кто из них ранен, а кто просто напуган, они казнили на месте каждого, кто поворачивался спиной к реке, — и этот жестокий, показательный урок подействовал куда быстрее, чем любые уговоры: бегущие остановились, задние ряды, страшась вражеского огня меньше, чем гнева собственных командиров, принялись выталкивать передних вперёд, и разрозненная, испуганная толпа на глазах Дмитрия вновь стала стягиваться в подобие боевого порядка.

— Они не отступят, — тихо произнёс Кэнсиро, и в голосе его Дмитрий впервые услышал не мальчишеский азарт, а нечто похожее на настоящий, взрослый страх. — Такаги-сама скорее положит половину своего войска в этом броде, чем позволит ему повернуть назад с позором.

Дмитрий промолчал. Он вспомнил слова Хатано о порохе, уравнивающем знатного и простого, — но теперь, глядя на то, как безжалостно один человек одним ударом меча заставил подчиниться несколько тысяч перепуганных людей, подумал, что на любой войне присутствует страх смерти от руки своего же командира, какой иной раз оказывается сильнее страха смерти от вражеской пули.

Строй Такаги, восстановленный столь суровой ценой, втянулся назад к дальнему берегу, словно длинная, раненая змея, подбирающая свой хвост перед новым броском, — и Дмитрий, наблюдая за этим отходом, не сразу понял, что происходит на самом деле, покуда Хатано, до боли сжав челюсти, не произнёс мрачно:

— Перегруппировываются. Сейчас будет хуже.

И действительно, не прошло и четверти часа, как из леса на дальнем берегу, там, где укрывался основной лагерь Такаги, донёсся новый шум — не панический гул отступающей толпы, а размеренный, страшный в своей организованности рокот множества барабанов, — и вскоре стрелки Такаги, укрывшись за наскоро сколоченными деревянными щитами, обтянутыми мокрой кожей для защиты от искр, начали новый, куда более расчётливый обстрел позиций Хатано, целясь уже не наугад, а прямо в те кусты и стволы, откуда прежде велась стрельба защитников.

Хатано скомандовал ответный залп, и некоторое время бой держался на этом зыбком равновесии — обмен выстрелами, в котором ни одна сторона не могла продвинуться, но обе несли потери. Именно в этот момент со стороны реки, выше по течению, там, куда накануне уходил в засаду отряд Мацуды, донёсся новый, совсем не такой, какого ожидал Дмитрий, звук: не победный клич конницы, а хриплые крики боли и лязг стали, доносившиеся откуда-то из глубины леса, с той стороны, где, по всем расчётам совета, находиться никого из воинов Такаги было попросту не должно.

— Что там? — крикнул Хатано одному из разведчиков, прибежавшему с холма выше по склону, и тот, задыхаясь, выпалил слова, от которых лицо старого самурая мгновенно посерело:

— Хатано-сама! Там ещё один брод — узкий, скрытый за излучиной, о котором никто из наших не знал! Такаги переправил через него полтораста человек ещё на рассвете, пока мы были заняты основной колонной! Они ударили Мацуде-сама в тыл!

Дмитрий похолодел. План, казавшийся таким разумным всего несколько часов назад, — план, который он сам предложил на совете, — держался на одном хрупком допущении: что Такаги не найдёт иного пути через реку. Теперь это допущение рухнуло, и рухнуло самым страшным образом: конница Мацуды, увлечённая преследованием разбитого авангарда, сама оказалась зажатой между тем, что осталось от разбитой ею колонны, и свежим, необнаруженным отрядом, ударившим ей в спину.

— Мацуда-сама держится, но долго не продержится! — прокричал разведчик. — Он просит подкрепления или разрешения отступить!

Хатано на мгновение застыл, будто взвешивая невозможное решение, а затем крикнул сквозь грохот выстрелов:

— Передай Мацуде: пусть отходит к нашим позициям, мы прикроем его отход огнём! — и, повернувшись к своим стрелкам, скомандовал: — Второй ряд — на левый фланг, живо! Прикрыть отход конницы!

Но не успели стрелки Хатано перестроиться, как со стороны основного брода донёсся новый, оглушительный грохот: Такаги, воспользовавшись тем, что внимание защитников оказалось разорвано между двумя направлениями, бросил в новую атаку сразу три сотни пехотинцев, поддержанных плотным, безостановочным огнём тэппо, — и на этот раз колонна, уже не сдерживаемая единственным залпом с возвышенности, начала стремительно перебираться через брод, теряя людей, но неудержимо приближаясь к берегу.

— Дзимитори-сан, нам нужно уходить! — Кэнсиро дёрнул Дмитрия за рукав так сильно, что едва не свалил его с ног, и в ту же секунду пуля, просвистевшая совсем рядом, вырвала клок коры из ствола сосны прямо над головой Дмитрия, обдав его лицо мелкой, пахнущей смолой крошкой.

Отступление началось не сразу и не разом, а тем мучительным, дробящимся образом, каким обычно и начинаются самые страшные отступления: сначала дрогнул правый фланг, где стрелки, увидев накатывающую со стороны реки колонну, начали пятиться к гребню холма; затем, стремясь не оставить товарищей без прикрытия, попятился и центр; и лишь Хатано с горсткой самых опытных бойцов ещё некоторое время удерживал позицию, давая остальным время уйти, пока сам не выкрикнул наконец команду к общему отходу.

Дмитрий бежал вместе с Кэнсиро вниз по обратному склону холма, туда, где, как он помнил из плана совета, должна была находиться дорога к позициям Сигэнорри, и весь этот путь превратился для него в череду разрозненных, страшных картин, которые память впоследствии так и не сумела сложить в единое, последовательное повествование. Он видел, как один из асигару, бежавший в нескольких шагах впереди, вдруг взмахнул руками и повалился ничком, не издав ни звука; видел, как другой, раненый в ногу, полз, теряя кровь, цепляясь за корни, покуда двое товарищей не подхватили его под руки и не потащили дальше; слышал, как где-то позади Хатано выкрикивал команды голосом, охрипшим настолько, что казался уже не человеческим, а звериным рыком.

Дважды за это время Дмитрий ощутил на собственном теле то, о чём прежде знал лишь понаслышке: короткий, резкий рывок ткани у самого плеча, будто кто-то невидимый дёрнул его кимоно с недостаточной силой, чтобы сбить с ног, но достаточной, чтобы заставить сердце на мгновение замереть, — и, опустив взгляд уже на бегу, увидел рваную, обожжённую по краям дыру в рукаве, сквозь которую виднелась неповреждённая кожа. Второй раз пуля прошла ниже, чиркнув по подолу и оставив длинный, дымящийся след на плотной ткани, — и оба раза Дмитрий, вместо ужаса, испытал странное, почти отстранённое изумление, какое, должно быть, испытывает человек, увидевший однажды воочию, сколь тонка на самом деле грань между жизнью и небытием.

— Тебе везёт, Дзимитори-сан! — крикнул Кэнсиро, оскалившись то ли от страха, то ли от нервного, неуместного в такую минуту веселья. — Боги любят чужеземцев!

— Или у ками просто плохой прицел, — выдохнул Дмитрий, и оба, не сговариваясь, побежали дальше.

К тому времени, как отступающий отряд Хатано, поредевший едва ли не на треть, вышел к позициям, где Сигэнорри с основными силами клана ожидал развития событий, солнце уже клонилось к зениту, а бой, начавшийся с рассветной внезапности, обещал растянуться на весь долгий, изматывающий день.

Сигэнорри, восседая на боевом коне в полном доспехе, выслушал доклад Хатано молча, лишь плотнее сжимая губы с каждым новым известием — о неучтённом броде, о том, что Мацуда потерял не менее трети своих всадников, прорываясь к своим сквозь второй, необнаруженный отряд Такаги, о том, что основная колонна противника, несмотря на все потери, всё же переправилась и теперь строилась на этом берегу для нового удара.

— Мы можем принять их здесь, — сказал один из военачальников, немолодой самурай по имени Исикава, командовавший резервом асигару. — Позиция у нас неплохая, склон холма прикрывает левый фланг.

— Неплохая позиция ещё никого не спасала от численного превосходства, помноженного на ярость поражения, которое Такаги только что понёс у брода, — ответил Сигэнори, и в голосе его Дмитрий различил ту же спокойную, почти отрешённую твёрдость, с какой даймё говорил на совете три дня назад. — Он не остановится, пока не отомстит за унижение своих людей. Хатано, сколько у тебя ещё пороха и пуль?

— Едва ли на два, может три залпа, мой господин, — отозвался старый самурай хмуро. — Мы рассчитывали на то, что бой у брода решит дело быстро.

Сигэнори кивнул, будто именно такого ответа и ожидал, и повернулся туда, откуда, укрытая грядой невысоких холмов, лежала дорога, ведущая в глубь его владений, — туда, где в узком горном ущелье стояла настоящая деревянная крепость, какую создал Дмитрий и, какая должна была надолго остановить противника.

— Мы отходим к ущелью, — произнёс даймё. Мы всё же сумели немного проредить ряды этого выскочки, а теперь все в ущелье, устроим им там тёплый приём.— Мы примем бой там, где сама земля станет нашим союзником, а для них могилой и погребальным саваном.

Он отдал ещё несколько коротких распоряжений — арьергарду прикрывать отход, раненых вывозить первыми, — и войско Сигэнорри, огрызаясь редкими залпами на наседающего противника, начало организованный, но оттого не менее тяжёлый отход к горному перевалу.

Путь туда занял без малого два часа, и весь этот путь Дмитрий провёл в седле рядом с Кэнсиро, то и дело оглядываясь на дорогу позади, где то тут, то там мелькали конные разъезды Такаги, не решавшиеся, впрочем, атаковать растянувшуюся, но всё ещё способную огрызнуться колонну. Ближе к ущелью, когда впереди уже показался знакомый, до последнего колышка изученный Дмитрием контур двойного частокола, его нагнал старый Огата — тот самый немногословный самурай, что все эти месяцы был приставлен к нему для консультаций по военному делу, а ныне командовал резервом, оставленным охранять укрепления.

— Дзимитори-сан, — произнёс Огата коротко, без обычной своей суровости в голосе, — надеюсь, твои стены выдержат то, что я слышал по дороге сюда.

— Они выдержат, Огата-сан, — ответил Дмитрий, и сам удивился, сколько твёрдости оказалось в его голосе, хотя внутри у него всё ещё дрожало от пережитого у брода. — Но выдержат они лишь в том случае, если Такаги решится их штурмовать, а не обойдёт стороной.

— Он обойдёт, если сумеет, — заметил Огата, — но, судя по тому, с какой яростью он гнал своих людей через брод, я сомневаюсь, что у него сейчас достанет терпения искать обходной путь. Люди, которых только что заставили умирать под мечами собственных командиров, жаждут одного — выместить это на ком-то другом, и чем скорее, тем лучше.

Слова эти оказались пророческими. Не прошло и часа с того момента, как измученное отступающее войско Сигэнорри укрылось за первой линией укреплений, а резервы Огаты заняли позиции на дощатом боевом ходу вдоль частокола, как со стороны узкой горной тропы, ведущей к ущелью, донёсся всё тот же грозный, безостановочный рокот барабанов: Такаги Ёсинага, не тратя времени на разведку и обходные манёвры, бросил своё войско прямо на первую преграду, стремясь покончить с противником одним решительным ударом, покуда тот не успел перевести дух и восполнить запасы пороха.

Дмитрий, стоя рядом с Хатано и Кэнсиро, держал в руках обнажённый меч, впервые за весь этот долгий день ощутил не страх, но нечто вроде мрачного, холодного удовлетворения человека, увидевшего наконец, как замысел, вынашиваемый месяцами, встречает свою настоящую проверку.

— Пусть подходят ближе, — произнёс он вслух, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из стоящих рядом. — Пусть подходят ближе к «мешку».

Передовые отряды Такаги, воодушевлённые недавним успехом у брода и не подозревавшие о существовании двойной линии обороны, ринулись на штурм частокола с той стремительностью, какую даёт лишь недавно пролитая кровь и жажда её возмездия. Первые же штурмующие, попытавшиеся забросить на заострённые, наклонённые под пятнадцатью градусами брёвна абордажные лестницы, с проклятиями обнаружили то самое свойство конструкции, о котором Дмитрий когда-то рассказывал старшим самураям: гладкая, ошкуренная поверхность брёвен не давала опоры ни ногам, ни крючьям штурмовых лестниц, и люди срывались вниз, в ров, ещё до того, как успевали подняться на середину препятствия.

Но куда страшнее для наступающих оказался сам ров. Замаскированный тонким слоем веток, соломы и присыпанный сверху землёй, он с виду ничем не отличался от обычной, чуть неровной почвы у подножия частокола, — и десятки штурмующих, устремившихся вперёд с копьями наперевес, один за другим проваливались в скрытую западню, где их ждали заострённые колья, вбитые в дно рва под нужным углом. Крики боли, поднявшиеся снизу, смешались с растерянными выкриками задних рядов, ещё не понимавших, что происходит впереди, и на несколько драгоценных минут штурм захлебнулся в собственной сумятице.

— Стрелки, готовсь! — скомандовал Хатано хриплым от усталости, но по-прежнему твёрдым голосом, и те немногие тэппо, что ещё оставались у защитников, ударили по замешкавшимся у рва штурмующим прицельным, губительным огнём.

Однако Такаги Ёсинага, как справедливо предупреждал Огата, не намерен был отступать перед первой же неудачей. Ценой новых потерь его люди, набросав в ров срубленные ветви и связки хвороста, взятые тут же, у подножия склона, сумели частично засыпать самые опасные участки и, перебравшись через частокол в нескольких местах разом, ворвались наконец в тот самый открытый, зажатый между двумя линиями обороны участок дороги, который Дмитрий про себя называл «мешком».

Именно здесь, на узком, простреливаемом сверху пятачке, развернулась самая яростная и самая страшная часть сражения. Штурмующие, оказавшись на открытом пространстве, тут же попали под перекрёстный обстрел лучников и немногих оставшихся стрелков со второй, приподнятой платформы, — и в то же самое мгновение, когда передние ряды Такаги, окончательно потеряв всякое подобие строя, заметались в поисках выхода из этой смертоносной ловушки, из земли позади них, там, где, по всем представлениям штурмующих, находиться никому было не положено, начали появляться воины Огаты, выбиравшиеся из потайного лаза, о котором знали лишь немногие защитники укреплений.

Эффект внезапности превзошёл даже те ожидания, что Дмитрий когда-то высказывал Феррейре. Люди Такаги, и без того ошеломлённые обстрелом сверху, при виде вражеских воинов, буквально возникающих из-под земли у них за спиной, дрогнули так, как не дрогнули даже под пулями у брода, — иные роняли оружие, иные в панике бросались назад, к пробитому в частоколе пролому, ещё не понимая, что путь этот тоже простреливается со второй линии, но ещё большую панику вызвало, когда воины пытаясь укрыться между деревьями растущими на холме, тут же попадали в замаскированные в земле изощрённые ловушки, какие чаще всего не столько убивали, сколько калечили и наносили тяжёлые травмы. Это вызвало ещё большую панику, обезумевшие от страха люди метались наталкиваясь друг на друга, создавай хаос, какой дополнительно подпитывали прячущиеся в подземных ходах воины, продолжая наносить урон. Но противник несмотря на сумятицу и панику, продолжал давить массой. Задние напирали на передних, карабкались по трупам и тем кто не удержался на ногах, на ходу стреляя из мушкетов, кидая в защитников копья и пуская в них стрелы.

Дмитрий, не выдержав более наблюдения со стороны, спрыгнул с боевого хода в тот самый момент, когда несколько штурмующих, прорвавшихся через пролом ближе других, устремились прямо к позиции, где стоял Кэнсиро, уже расстрелявший все стрелы и теперь отбивавшийся коротким мечом от наседавшего противника.

— Кэнсиро! — крикнул Дмитрий и, взмахнул катаной тем самым движением, которому месяцами учил его суровый Мацудайра Гэнъэмон, бросился на помощь.

Первый удар, обрушенный на него противником — коренастым асигару с наспех заточенным копьём, — Дмитрий отбил почти инстинктивно, ощутив в самом движении клинка то же самое чувство, что годами вырабатывалось в его руках плотницким ремеслом: способность угадывать направление силы противника так же, как угадывают направление скола в непрочном сучке. Копьё скользнуло мимо, и в открывшемся на долю секунды промежутке Дмитрий, не позволяя себе колебаться, нанёс ответный удар — не изящный, не отточенный годами тренировок, но достаточно точный и достаточно сильный, чтобы решить исход этой короткой, страшной схватки. Острие меча вошло точно тому в грудь с каким-то хлюпающим звуком.

Дмитрий не позволил себе задуматься в тот момент о том, что произошло, — годы плотницкой работы приучили его руки действовать быстрее мысли там, где промедление стоило дороже ошибки, — но много позже, уже за пределами боя, Дмитрий ещё не раз возвращался мыслью к этому мгновению, пытаясь понять, что означает для человека, всю жизнь строившего, а не разрушавшего, тот факт, что это его далеко теперь не первое уже настоящее убийство, далось ему легче, чем он мог себе представить.

— Дзимитори-сан! — выдохнул Кэнсиро, привалившись на мгновение к столбу частокола и переводя дыхание. — Я думал, ты плотник, а не самурай!

— Сегодня, кажется, приходится быть и тем и другим, — ответил Дмитрий, помогая юноше подняться, и оба, не мешкая, вернулись в строй защитников, ещё удерживавших края «мешка» под непрекращающимся обстрелом со второй линии.

Тем временем воины Огаты, ударившие в тыл штурмующим, довершали разгром: зажатые между второй линией обороны, продолжавшей сечь их сверху прицельным огнём, и внезапными ударами из-под земли, лишённые какого-либо подобия командования, поскольку сам командовавший штурмом офицер пал одним из первых от меткой стрелы, люди Такаги, ещё недавно рвавшиеся вперёд с яростью мстителей, теперь искали единственного спасения — обратного пути через частокол, туда, откуда пришли, не разбирая уже, простреливается этот путь или нет.

Хатано, наблюдавший за побоищем с боевого хода, отдал наконец команду, которой ждали все защитники:

— Добить их у частокола! Не дать закрепиться на нашей стороне!

К закату, когда солнце, садясь за дальний хребет, окрасило небо над ущельем в тот же тревожный багровый цвет, каким было расцвечено оно и на рассвете этого бесконечного дня, битва у горной теснины стихла так же внезапно, как началась. Такаги Ёсинага, потеряв в «мешке» едва ли не половину из тех сил, что он бросил на штурм, отвёл остатки своего войска обратно за пределы досягаемости стрел и мушкетов, — и в наступившей тишине, нарушаемой лишь стонами раненых да потрескиванием костров, которые уцелевшие защитники принялись разводить вдоль линии укреплений, Дмитрий, опустившись прямо на землю у подножия частокола, впервые за весь этот день позволил себе почувствовать, как дрожат от изнеможения его руки, всё ещё сжимающие рукоять катаны. Дмитрий почувствовал подкатывающую тошноту внутри. Воздух над ущельем густел, напитавшись тяжёлым, сладковато-медным запахом свежей крови и железа. Дикий, оглушающий рёв битвы наконец сменился звенящей, почти неестественной тишиной, которую лишь изредка прорезали хриплые стоны раненых. Деревянные палисады укрепления выстояли, но далось это дорогой ценой. Зажатое между крутыми, поросшими бамбуком и кедром холмами ущелье превратилось в адскую мешанину: сломанных древков копий-яри, оперённых стрел, торчащих мечей, мушкетов и человеческих тел, лежавших друг на друге в три, а где-то и в четыре слоя.

Сразу после боя защитники укрепления не отдыхали. Из отворённых ворот высыпали асигару — пехотинцы с короткими копьями и кинжалами ёрои-доси, предназначенными для пробивания доспехов. Они двигались по месиву из тел медленно и осторожно, стараясь не поскользнуться на скользкой от крови земле.

О жалости или плене для рядовых воинов речи не шло. Если под телом находили раненого врага, его коротко и безмолвно добивали ударом в горло или под шлем, предотвращая внезапное нападение.

Своих защитников искали по цветам сасимоно (заспинных флажков) и гербам-монам на доспехах. Тех, кто ещё дышал, аккуратно вытаскивали из кровавой каши и уносили за стены, где их ждали знахари с прижигательным железом, повязками и настоем опиума.

Как успел узнать Дмитрий, для самураев победа мерилась не только удержанной позицией, но и подданными головами врагов — главным доказательством воинской доблести и основанием для получения награды от господина.

Заслуженные воины и командиры, если находили убитых знатных военачальников ( какие отличались от простых воинов более дорогими доспехами), срывали с них шлемы (кабуто), отрезали головы и после обмывали их водой из фляг или ближайшей реке, очищая от грязи и крови. После, заворачивали в белую ткань и уносили к шатру командующего для проведения ритуала куби-дзицукэн (осмотра голов). Головы простых асигару чаще всего просто сбрасывали в общие кучи.

Для Дмитрия это было настолько мерзко и противно, что он едва сдерживал внутренний протест против такого обращения с трупами. Но голос внутри вещал, что это теперь часть и его жизни, так что надо не просто терпеть, а и принимать это как должное.

Далее начиналась самая рутинная и трудоёмкая часть: расчистка ущелья от тел. Тела павших своих воинов бережно оттаскивали за линию укреплений. Их готовили к кремации — по буддийскому обычаю складывали погребальные костры, чтобы души воинов скорее обрели перерождение.

С вражеских убитых воинов со сноровкой снимали сначала всё ценное — целые доспехи, мечи, стрелы и даже обувь. Затем обезображенные, раздетые трупы противника сбрасывали с помощью багров в самую глубокую часть теснины или в местный ручей ниже по течению.

Когда над ущельем поднялась луна, оно озарилось багровыми отблесками. За стенами укрепления глухо потрескивали погребальные костры защитников, а над самой долиной стоял густой дым. Ущелье было снова готово к бою — очищенное от тел, ловушки замаскированны и приведены в боевую готовность, повреждённые участки тут же ремонтировались.

— Твои укрепления сегодня спасли клан Сакакибара, Дзимитори-сан, — произнёс подошедший к нему Сигэнорри, глядя на опустевший участок земли со странным, непривычным для даймё выражением не то усталости, не то благодарности на лице. — Я запомню это.

Дмитрий поднял на него взгляд, всё ещё не в силах до конца поверить, что остался жив после всего пережитого за этот день, и, посмотрев на разорванный, обожжённый пулями рукав собственного кимоно, ответил единственными словами, какие сумел найти в себе в ту минуту:

— Стены строил не я один, мой господин. Но рад, что они выдержали испытание, для которого были построены.

Ночь опускалась на ущелье медленно, будто нехотя, и вместе с темнотой пришло то особое, тяжёлое затишье, что всегда наступает после битвы, — затишье, в котором живые считают потери и готовятся к новой битве.