Глава 73. Будуар Императрицы и неизбежность развода

Эхо бурной сцены в кабинете Бонапарта еще не успело утихнуть в парижских салонах, когда судьба сделала новый изящный виток. Спустя неделю после визита к разгневанному Императору в мой Сен-Жерменский особняк прибыл курьер в ливрее двора Императрицы.

На кремовой бумаге с золотым тиснением летящим женским почерком было выведено приглашение на приватный утренний прием к Жозефине Богарне.

На этот раз поездка в Тюильри ощущалась иначе. Мой дормез неспешно катил по залитым весенним солнцем набережным Сены. Я знала слабости супруги Наполеона: она обожала светские беседы, гадания, роскошь и отчаянно верила в приметы. В отличие от своего прагматичного мужа, Жозефина всю жизнь окружала себя предсказательницами вроде знаменитой мадемуазель Ленорман. Моя растущая репутация «провидицы Калиостро», помноженная на громкую славу благотворительницы, просто не могла не привлечь ее внимания.

Парадные покои Императрицы встретили меня не грохотом шпор и сухим запахом штабных карт, а сладковатым, густым ароматом мартиникской ванили, чайных розариев и дорогого мускуса.

Придворные фрейлины провели меня в личный будуар Жозефины. Это было царство утонченной женственности: драпировки из нежно-розового и золотистого шелка, изящная мебель красного дерева, заставленная фарфоровыми безделушками, и огромные кадки с экзотическими цветами, которые Жозефина так страстно коллекционировала для своей Мальмезоны.

Императрица поднялась навстречу, грациозно протянув мне руку. В свои сорок с небольшим лет она сохраняла невероятное, почти гипнотическое креольское очарование. Ее движения были плавными, улыбка — мягкой и располагающей, а в темных глазах светилась природная доброжелательность.

— Графиня Воронцова, я так рада наконец познакомиться с вами лично, — ее голос звучал певуче и ласково. — Присядьте здесь, рядом со мной.

Мы расположились на мягкой софе. Вышколенная горничная бесшумно подала нам крепкий горячий кофе в крошечных чашках из тончайшего севрского фарфора.

Сначала беседа текла по руслу привычного светского этикета. Жозефина с искренним любопытством расспрашивала меня о Петербурге и Вене:

— Скажите, Анна Николаевна, правда ли, что при русском дворе дамы носят бриллианты даже на утренних приемах? А зимние балы в Зимнем дворце действительно так великолепны, как о них рассказывают наши дипломаты? И что сейчас носят в Вене после этой ужасной войны?

Я обстоятельно и с улыбкой отвечала на ее вопросы, описывая тяжелые парчовые наряды петербургских фрейлин и блеск австрийских салонов. Но, внимательно наблюдая за своей собеседницей, я замечала то, что скрывалось за внешней светской непринужденностью.

В Жозефине росло напряжение. Ее тонкие пальцы, украшенные изумрудами, нервно поглаживали шелковые складки платья. В ее взгляде, когда она отрывалась от моей социальной болтовни, проскальзывала глубокая, затаенная тоска женщины, живущей на пороховой бочке. Она чувствовала, как стремительно растет мощь ее супруга, и с каждым его триумфом всё острее понимала свою главную уязвимость: она не могла дать Империи наследника.

Наконец, Императрица поставила чашку на столик и едва заметно кивнула своим фрейлинам. Дамы в шелковых платьях бесшумно покинули будуар, плотно притворив за собой двери. Мы остались совершенно одни.

Жозефина подалась чуть вперед, ее дыхание участилось, а креольское очарование сменилось уязвимой прямотой:

— Весь Париж говорит только о вас, графиня... — тихо произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Говорят о вашем невероятном благородстве к нашим солдатам. Но шепчутся и о другом. Мои люди при дворе утверждают, что вы получили от самого графа Калиостро удивительный дар... Дар видеть то, что скрыто за пеленой времени.

Я смотрела на эту женщину, увенчанную императорской короной, но бесконечно одинокую в своем страхе перед будущим. Мне не нужно было играть роль шарлатанки перед ней; мне было искренне жаль Жозефину.

— Вы хотите знать будущее, ваше величество? — мой голос прозвучал мягко, но уверенно. Я не стала отводить взгляд. — Оно прозрачно. И оттого еще более безжалостно.

Жозефина замерла, прижав ладонь к груди. В ее глазах блеснули слезы.

— Говорите, Анна. Я прошу вас. Что ждет меня? Что ждет его?

— Он потребует развода, Жозефина, — произнесла я с прямотой, от которой Императрица судорожно втянула воздух. — Империя требует династии. Наполеону нужна кровь старых монархий и законный сын, чтобы закрепить свои завоевания. Ваша бездетность станет аргументом, против которого его амбиции не устоят.

Слезы всё-таки сорвались с ресниц Императрицы и медленно покатились по напудренным щекам. Она знала это. Она чувствовала это каждый раз, когда братья Наполеона шептали ему на ухо о необходимости нового брака. Но услышать это как свершившийся факт было равносильно удару кинжалом.

— Кто она? — едва слышно выдохнула Жозефина.

— Он женится на австрийской эрцгерцогине, — я назвала то, что должно было произойти через четыре года. — Император Франц отдаст свою дочь за победителя. И эта австриячка родит ему принца, Римского короля, о котором он так страстно мечтает.

Жозефина закрыла лицо руками. Ее плечи беззвучно вздрагивали. В этот момент передо мной сидела не первая леди Франции, а отвергнутая женщина, теряющая смысл своего существования.

Я подвинулась ближе и мягко накрыла ее дрожащие пальцы своей ладонью.

— Но послушайте меня внимательно, ваше величество, — твердо произнесла я, заставляя ее поднять заплаканные глаза. — Счастья ему это не принесет. Законный сын не спасет его трон от крушения, а новая жена бросит его при первых же ударах судьбы.

Я сжала ее руку, передавая ей ту историческую правду, которую Наполеон осознает лишь в изгнании на острове Святой Елены:

— Вы — истинная любовь Императора. Его талисман, его звезда и его единственная душевная привязанность. Когда он отречется от вас ради династического расчета, вместе с вами от него уйдет и его великая удача. Развод разобьет сердце вам обоим, но в истории, Жозефина, он навсегда останется именно вашим Наполеоном.

В тишине будуара слышалось лишь мерное тиканье каминных часов. Императрица Франции сидела, держа меня за руку, и смотрела сквозь меня в то неотвратимое будущее, где роскошь Тюильри сменится для нее тихой печалью Мальмезона.