Глава 72. Гнев Тюильри и бессилие Императора

Светский триумф и газетные дифирамбы продолжались ровно три дня. На четвертое утро хрупкая иллюзия покоя разлетелась вдребезги от резкого, повелительного грохота копыт под окнами моего кабинета.

Я выглянула во двор. Перед парадным крыльцом остановилась великолепная дворцовая карета, запряженная четверкой вороных. Из дверцы, звеня шпорами и сверкая золотым шитьем парадного мундира, легко выскочил генерал Жак де Лористон — личный адъютант Наполеона, потомок знаменитого шотландского авантюриста Джона Ло и один из самых доверенных лиц Бонапарта.

Жозеф едва успел распахнуть двери холла, как Лористон, чеканя шаг, вошел внутрь. Он церемонно, но с нетерпением поклонился мне:

— Мадам Воронцова, Император желает вас видеть. Немедленно!

Его тон не оставлял места для дипломатических отговорок. Я лишь кивнула, накинула на плечи темное бархатное манто и последовала к карете.

На этот раз меня везли не через тайные боковые входы и неприметные особняки. Встреча должна была состояться абсолютно официально. Карета въехала через парадные ворота дворца Тюильри, гвардейцы отдавали честь, а вышколенные камергеры провели меня через анфиладу роскошных зал прямо в Большой рабочий кабинет монарха.

Едва усье закрыли за мной двери, на меня обрушился настоящий шквал.

— Мадам, вы переходите все границы! — прогремел Наполеон.

Он не сидел за столом. Он носился по огромному кабинету с такой бешеной, неистовой скоростью, словно принял тройную дозу сильнейшего возбуждающего снадобья. Его движения были резкими, порывистыми, глаза метали молнии, а руки то сжимались в кулаки за спиной, то яростно теребили пуговицы белого жилета. Похоже, утренний крепчайший кофе смешался в нем с клокочущим бешенством.

Я остановилась в нескольких шагах от дверей, сохраняя идеальную осанку и вежливо-холодное выражение лица.

— В чем же я виновна, сир? — спокойно, без тени страха спросила я.

Наполеон резко затормозил прямо передо мной. На его щеках горел лихорадочный румянец.

— В чем?! Вы еще спрашиваете?! — он взмахнул рукой в сторону стола, где валялись скомканные выпуски «Moniteur» и «Journal des Débats». — Вы устраиваете из моего Парижа театральную сцену! Вы показываете всей Европе, что я, Император, победитель при Аустерлице, позабыл о своих собственных героях! Что великая Франция бросила своих инвалидов на произвол судьбы, и только милость русской иностранки спасает их от голода! Это ложь! Я люблю своих солдат!

Я выдержала его тяжелый, пронизывающий взгляд. Мой голос прозвучал тихо, но каждое слово падали как ледяные капли на раскаленное железо:

— Вы строите новый Дом инвалидов, сир?

Наполеон осекся. Его рот полуоткрылся для яростной отповеди, но аргументов не нашлось. Старый Дом инвалидов, построенный еще при Людовике XIV, был переполнен ветеранами революционных войн. Для тысяч солдат, потерявших конечности на моравских полях, мест просто не было.

Император резко развернулся на каблуках и снова заметался по кабинету от камина к окну и обратно. Мой вопрос сбил его с толка, выбил из привычной колеи. Он привык иметь дело с заговорщиками, которых можно бросить в Венсенский замок, льстецами, которых можно купить, или дипломатами, которых можно запугать пушками. Но я не вписывалась ни в одну из его схем.

Его тактика начала меняться с пугающей, почти истеричной быстротой. Запугивание сменилось льстивым напором.

— Вы дьявольски умны, Анна, — вдруг произнес он, останавливаясь у стола и опираясь на него ладонями. Его голос внезапно стал мягким, вкрадчивым, почти интимным. — Вы знаете будущее, вы играете на бирже как лучший еврейский банкир, вы покупаете любовь моих генералов... Зачем вам это? Чего вы добиваетесь? Стать новой Жанной д’Арк? Или вы хотите, чтобы я бросил к вашим ногам миллионы? Я могу дать вам поместья, титулы герцогини Империи, влияние при дворе Жозефины! Просто скажите, что вам нужно от меня и от Франции!

— Мне ничего не нужно от вашей Империи, государь, — я учтиво склонила голову, оставаясь всё такой же непроницаемо холодной. — Мой приют — это лишь попытка немного уменьшить ту боль, которую приносит этому миру война. Если моё милосердие оскорбляет вашу славу — вы можете приказать закрыть дом в Пасси. Но тогда именно вы выгоните своих покалеченных солдат на улицу.

Наполеон шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он снова подскочил ко мне, оказавшись так близко, что я почувствовала резкий запах одеколона. Он заглядывал в мои глаза, ища там хоть каплю лукавства, страха или тщеславия. Но видел лишь абсолютное спокойствие человека из XXI века, смотрящего на историческую фигуру.

Он был совершенно сбит с равновесия. Раскричаться снова? Бессмысленно. Арестовать меня прямо сейчас? Значит подтвердить газетные намеки на то, что Император завидует славе благотворительницы.

— Вы... вы невыносимы, мадам, — прорычал он наконец, отступая на шаг и нервно поправляя манжеты. — Вы играете с огнем. Вы думаете, что ваша популярность среди моих маршалов защитит вас от моего гнева?

— Я думаю лишь о том, сир, что в Пасси сейчас обедают пятнадцать ваших солдат, которые отдали за вас ноги, — ровно ответила я. — И завтра их станет двести,потом пятьсот.....

Наполеон смерил меня долгим, тяжелым взглядом, в котором ярость смешалась с невольным, скрепя сердце признанным восхищением. Он махнул рукой в сторону двери, словно отгоняя навязчивое видение:

— Возвращайтесь в Сен-Жермен, графиня. И молитесь своему богу ортодоксов, чтобы моё терпение оказалось таким же безграничным, как ваша дерзость! Лористон проводит вас.

Я сделала безупречный придворный реверанс и молча покинула кабинет, оставив властелина Европы в одиночестве мерить шагами паркет Тюильри.