Глава 64. Тюильри, пророчество и гнев Императора

Тяжелые колеса моего экипажа мерно стучали по парижской брусчатке, приближаясь к дворцу Тюильри. Я сидела, выпрямив спину, затянутая в строгое, но безупречно элегантное платье из темно-синего лионского шелка. На шее тускло мерцала нить отборного жемчуга — единственный допустимый сегодня компромисс между вдовьей скромностью и аристократическим достоинством. Напротив, застыв как изваяние в своем лучшем парадном сюртуке, сидел Жозеф.

Глядя на приближающиеся серые фасады дворца, я не могла избавиться от призраков прошлого. Тюильри. Последняя золотая клетка королевы Марии-Антуанетты перед Темплем и гильотиной. Я вспоминала её смех в Версале, вспоминала юного принца Шарля, которого мне удалось вырвать из этого кровавого водоворота. И вот теперь в этих стенах, где когда-то плакали обреченные Бурбоны, вершил судьбы мира новый властелин.

Мы въехали во внутренний двор. Прием гражданских лиц и просителей был зоной строжайшей ответственности Министерства Дворца, которым железной рукой управлял великий маршал Жерар Дюрок. Всё здесь было подчинено жесткому, почти военному регламенту.

Едва мы переступили порог, нас встретил дежурный префект дворца — Préfet du Palais. Он сверил мое имя со списками тех, кому Наполеон лично одобрил аудиенцию, учтиво кивнул и попросил Жозефа остаться в ожидании, а меня провел в первую приемную.

Антикамера гудела от сдерживаемого напряжения. Здесь ждали своей очереди министры, генералы и дипломаты. Но мое продвижение было быстрым. Меня передали с рук на руки дежурному камергеру — Chambellan de jour. Это был родовитый аристократ, возможно, из тех самых вернувшихся эмигрантов, облаченный в ослепительный, богато расшитый золотом парадный мундир.

Он жестом попросил меня следовать за ним к массивным двустворчатым дверям. Непосредственно у входа в Большой кабинет Наполеона застыли стражи — дворцовые усье (Huissiers d'appartement). В своих зеленых фраках, красных жилетах и со шпагами на перевязи они казались ожившими статуями. По едва заметному знаку камергера усье синхронно, с легким поклоном физически распахнули передо мной высокие двери.

— Графиня Воронцова! — торжественно и звонко объявил камергер, вводя меня в кабинет.

Двери за моей спиной бесшумно закрылись. Я осталась один на один с человеком, который кроил карту Европы.

Наполеон сидел за огромным рабочим столом, заваленным картами и документами. Когда я вошла, он оторвал взгляд от бумаг и, вопреки протоколу, поднялся мне навстречу. Он указал на кресло по другую сторону стола, предлагая мне сесть, и лишь затем опустился на свое место.

Я внимательно смотрела на него. Он разительно изменился. Тот пылкий, худой, длинноволосый генерал Бонапарт, каким его запомнили после итальянской кампании тысяче семьсот девяносто шестого года, исчез. Передо мной сидел погрузневший, коротко остриженный мужчина с тяжелым, властным взглядом. В нем больше не было юношеского огня — теперь это была холодная, расчетливая энергия абсолютной власти.

— Я помню вас, мадам, — его голос прозвучал сухо, но с ноткой искренней заинтересованности. — Ваш муж был послом при неаполитанских Бурбонах.

— Да, сир, вы правы, — я почтительно, но с достоинством склонила голову.

Наполеон откинулся на спинку кресла, сцепив руки на животе.

— Что вас привело ко мне? Господин Фуше докладывал о вашем особняке, но я полагаю, дело не только в камнях.

— Я прошу за вдову капитана Жюля Ренье, — ровным, спокойным тоном начала я. — Он воевал под вашим командованием и погиб при Маренго. Вдова с двумя детьми капитана сейчас живет на крохотную пенсию, которой едва хватает на хлеб.

Лицо Императора на мгновение дрогнуло. Упоминание солдат, павших за его славу, всегда было его слабым местом.

— Ни слова, мадам, более, — он резко поднял руку, прерывая меня. Его тон стал мягче. — Капитан Ренье был храбрым человеком. Я решу это дело сегодня же. Пенсия будет увеличена, а о детях позаботится государство. Что еще? Лично для вас?

Настала та самая секунда. Момент, ради которого я пересекла замерзшую Европу. Мой внутренний голос кричал об опасности, но я перешагнула через этот страх.

— Для меня ничего, — я подалась чуть вперед, глядя прямо в его проницательные, стальные глаза. — Я прошу вас, сир, решить проблемы миром, а не войной. Вам не надо идти в Россию.

В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Наполеон замер, словно не веря своим ушам.

— Вы там погубите армию и империю, — твердо, чеканя каждое слово, закончила я. — Бескрайние снега и упрямство русских станут вашей могилой.

Краска мгновенно залила лицо Императора. Его ноздри расширились, а глаза вспыхнули тем самым опасным, неистовым огнем, который приводил в трепет его генералов.

— Что вы такое говорите, мадам? — его голос сорвался на угрожающий, сдавленный шепот. — Вы в своем уме? Россия? Я собираюсь высадиться в Англии! Откуда эти бредни?!

— Я вижу будущее и ваш ужасный конец, — я не отвела взгляда, хотя чувствовала, как по спине побежал холодный пот. — Москва сгорит. Ваши солдаты будут есть павших лошадей и замерзать тысячами. Ваша Империя рухнет.

Наполеон резко подался вперед, ударив кулаками по столешнице так, что подпрыгнули чернильницы.

— Кто вас прислал, мадам?! — рявкнул он. Это был рык раненого льва. — Англичане? Александр? Или, быть может, Меттерних решил сыграть со мной в мистику? Отвечайте!

— Я пришла сама, сир, — мой голос оставался обманчиво спокойным, хотя пульс бился где-то в горле. В этот момент я вспомнила единственный аргумент, который мог звучать правдоподобно для человека восемнадцатого века, столкнувшегося с необъяснимым. — Граф Калиостро был моим учителем...

— Достаточно сказок, мадам! — прогремел Наполеон, резко вскакивая на ноги. Его лицо исказилось от ярости и презрения. Мистику он ненавидел так же сильно, как и заговорщиков. — Вы перешли все границы!

Он резко дернул сонетку колокольчика на столе. Двери кабинета мгновенно распахнулись, и на пороге выросли напряженные фигуры усье.

— Аудиенция завершена! — отрезал Император Франции, отворачиваясь от меня к окну. — Вас проводят!

Я медленно, сохраняя королевскую осанку, поднялась с кресла. Мой маленький камушек был брошен в жернова истории, но они оказались слишком тяжелы. Я сделала глубокий реверанс спине Наполеона Бонапарта и, не сказав больше ни слова, направилась к выходу, окруженная зелеными мундирами дворцовой стражи.

Я спускалась по широкой парадной лестнице Тюильри, окруженная молчаливым эскортом дворцовой стражи. Мои колени едва заметно дрожали под тяжелым шелком платья, но спину я держала безупречно прямо. Только что я бросила в лицо самому могущественному человеку Европы правду, которая должна была стать его приговором. И теперь я пожинала плоды своей дерзости.

На первом этаже, у самого подножия мраморных ступеней, меня поджидала знакомая бледная фигура. Жозеф Фуше стоял в тени колонны, словно гигантский бесшумный паук, сплетший паутину прямо в императорском дворце.

Едва я ступила на мраморный пол холла, министр полиции сделал легкий, едва уловимый знак рукой. Этого оказалось достаточно: вышколенные придворные и суровые усье мгновенно растворились в воздухе, словно по волшебству оставив нас абсолютно одних в гулком коридоре.

Фуше приблизился. Его лицо, как всегда, напоминало гипсовую маску.

— Я жду вашего отчета, мадам, сегодня вечером, — тихо, почти не разжимая тонких губ, произнес он. — Мой человек приедет к вам в особняк.

Я резко остановилась, смерив его холодным, недоверчивым взглядом. Мой внутренний стратег на секунду опешил от подобной наглости.

— Отчет о разговоре с Императором?! — я не смогла скрыть искреннего изумления в голосе.

— Да, — коротко и невозмутимо кивнул министр.

— Вы шпионите за ним? — я изогнула бровь. Масштабы агентурной сети этого человека выходили за рамки моего понимания девятнадцатого века.

На бескровном лице Фуше не дрогнул ни один мускул. Его бесцветные глаза смотрели на меня с пугающей, абсолютной уверенностью в своем праве знать всё.

— Я шпионю за всеми, и ОН это одобряет, — его голос шелестел, как сухой пергамент. — Система должна работать без сбоев. Но сейчас меня беспокоит другое. Император вышел из себя. Он вами крайне недоволен. Это плохо для вас, мадам. Очень плохо.

Он сделал паузу, ожидая увидеть в моих глазах панику или мольбу о защите. Но я уже перешагнула ту черту, за которой начинается страх. Мой камушек был брошен в жернова, и теперь оставалось лишь наблюдать, как они крутятся.

Я поправила соскользнувшую с плеча кашемировую шаль, посмотрела прямо в эти мертвые глаза и ответила с той горькой, циничной усмешкой, которая всегда служила мне лучшим щитом:

— Что поделать, господин министр... Правду не любят.

— Правда — это роскошь, которую не могут позволить себе даже императоры, графиня, — сухо парировал Фуше, слегка склонив голову. — А для иностранки в Париже она может оказаться смертельной болезнью. Ждите моего курьера. И советую вам написать всё в мельчайших подробностях, если хотите, чтобы особняк в Сен-Жермене остался вашей резиденцией, а не тюрьмой.

Он развернулся и бесшумно растворился в дворцовых коридорах, оставив меня наедине с холодным сквозняком.

У выхода во внутренний двор меня уже ждал Жозеф. Заметив мое бледное лицо, он не стал задавать лишних вопросов, лишь молча помог мне сесть в экипаж и дважды стукнул тростью по крыше. Дормез тронулся, увозя меня прочь от Тюильри.

Я откинулась на мягкие подушки и прикрыла глаза.

Аудиенция обернулась катастрофой. Наполеон не услышал меня. Моя попытка остановить войну разбилась о колоссальное эго человека, считавшего себя непогрешимым творцом истории. А теперь за мной по пятам шел еще и Жозеф Фуше, требующий отчета о моем пророчестве. Ловушка захлопнулась, и мне предстояло сыграть самую виртуозную партию в своей жизни, чтобы вырваться из Парижа живой.