Глава 62. Тени 1793 года и слезы Прасковьи

На следующее утро после моего возвращения в Сен-Жерменский особняк, когда я сидела в малой гостиной и просматривала счета от обойщиков, в дверь тихо постучал Владимир,сын Архипа. На его лице, обычно невозмутимом , читалось легкое замешательство.

— Мадам, — он прочистил горло. — У черного хода стоит женщина. Она просит вас принять ее. Настасья попыталась ее прогнать, но та назвала ваше имя и... в общем, она утверждает, что вы ее знаете.

Я отложила перо. В Париже, опутанном сетями Фуше, визит неизвестной женщины к черному входу мог означать всё что угодно — от провокации до тайного послания.

— Проведи ее сюда, — скомандовала я, машинально нащупывая в складках платья рукоять своего скрытого стилета.

Через минуту Жозеф ввел в комнату посетительницу и тактично удалился, плотно притворив за собой дверь.

На пороге стояла женщина в скромном, изрядно поношенном темном шерстяном платье и простенькой шляпке, скрывавшей волосы. Ее плечи были покорно опущены, а загрубевшие руки нервно теребили дешевый ридикюль. Она подняла глаза — и мое сердце внезапно пропустило удар.

Под сетью преждевременных морщин, за печатью нужды и усталости я узнала эти светлые, по-крестьянски открытые глаза.

— Прасковья? — неверяще выдохнула я, медленно поднимаясь с кресла.

— Барыня... Анна Николаевна... — голос женщины дрогнул, сорвавшись на сдавленный всхлип. Она неуклюже, по старой русской привычке, попыталась упасть на колени, но я бросилась к ней и подхватила под локти.

Моя Прасковья. Моя горничная, с которой мы делили страхи в самые черные дни в Зимнем дворце и парижские тревоги во время революции...моя первая горничная! Та самая смелая девушка, которая тогда, в охваченном кровавым безумием Париже, наотрез отказалась бежать со мной в эмиграцию. Любовь оказалась сильнее страха перед гильотиной.

Я обняла ее, чувствуя, как под грубой шерстью платья дрожат ее худые плечи. Эмоции, которые я так старательно прятала за маской холодной светской львицы, прорвались наружу. Мы стояли посреди гостиной и плакали. Это были слезы по нашей безвозвратно ушедшей молодости, по графу Воронцову, по прошлому, по той страшной, залитой кровью эпохе, которая прошлась по нашим жизням безжалостным катком.

Спустя несколько минут я усадила ее на диван, собственноручно налила ей бокал воды из графина и села рядом, взяв ее загрубевшие руки в свои.

— Рассказывай, — мягко приказала я. — Всё с самого начала.

Прасковья сделала судорожный глоток и начала свой сбивчивый, горький рассказ.

Ее любовь, ради которой она осталась во Франции, звали Жюль Рене. Он был убежденным республиканцем, офицером Национальной гвардии. Они обвенчались в тот самый год, когда я покинула Париж. Жили бедно, но счастливо. Родились дети — мальчик и девочка. Жюль пережил падение Робеспьера, Директорию, он верил в Республику и пошел за Бонапартом.

— Он погиб год назад, мадам, — слезы снова покатились по щекам Прасковьи. — В Италии. Простудился в походе и сгорел от горячки за три дня.

Она осталась вдовой. Новая Империя Наполеона, хоть и гордилась своими солдатами, вдовам платила скупо. Маленькой пенсии едва хватало на хлеб и дрова. Прасковья бралась за любую работу — стирала белье, шила, мыла полы в трактирах, чтобы прокормить детей.

— Вчера на рынке я услышала, как лакеи судачили, что в особняк Воронцовых вернулась русская графиня, — она подняла на меня робкий, полный отчаянной надежды взгляд. — Я не поверила... Думала, обознались. Но всё равно прибежала сюда. Анна Николаевна, барыня... Христом Богом молю, не прогоняйте. Возьмите меня хоть судомойкой. Я любую работу снесу, только бы детей накормить.

Мой внутренний прагматик мгновенно оценил ситуацию, а сердце сжалось от острой жалости.

Я сидела в доме, который мне вернул министр полиции. Жозеф прямо сейчас нанимал прислугу, и я точно знала, что половина из них будет строчить доносы в ведомство Фуше. В такой ситуации человек, преданный мне лично, связанный со мной общим прошлым, был ценнее любого золота.

— Судомойкой? — я смахнула последнюю слезинку со щеки и строго нахмурилась, возвращая себе привычный командирский тон. — Жена офицера, моя личная горничная — и судомойкой? Ты в своем уме, Прасковья?

Она испуганно вжалась в диван.

— Ты немедленно возвращаешься ко мне в услужение, — отчеканила я, сжав ее ладони. — Будешь моей личной камеристкой и экономкой. Будешь следить за всем этим французским сбродом, который сейчас набирает Жозеф. Ни одна сплетня в этом доме не должна пройти мимо твоих ушей.

Глаза Прасковьи расширились от потрясения.

— А дети? Завтра же перевезешь их сюда, — продолжила я распоряжаться чужими судьбами с той властностью, которая так легко давалась мне в этом веке. — На заднем дворе полно пустых флигелей. Выделим вам теплые комнаты. Мальчика отдадим в учение к Архипу, пусть привыкает к лошадям, а девочка будет помогать тебе. И чтобы я больше не слышала о стирке чужого белья. Поняла?

— Анна Николаевна... ангел вы мой... — Прасковья зарыдала в голос, прижимая мои руки к своим губам. — Я до конца дней своих за вас молиться буду! Я жизнь за вас отдам!

— Жизнь отдавать не надо, Прасковья, — я тепло улыбнулась, погладив ее по голове. — Жизней в этой стране и так отняли слишком много. Нам нужно просто выжить.

Я поднялась и решительно дернула сонетку колокольчика.

На пороге тут же материализовался Жозеф.

— Жозеф, — обернулась я к управляющему. — Узнаешь? Это.... , это Прасковья. Она возвращается в мою семью. Распорядись насчет комнат для нее и ее детей. И скажи Настасье, пусть немедленно накормит их лучшим, что есть на кухне.

Впервые с момента приезда в Париж я почувствовала себя по-настоящему дома. Мой маленький гарнизон в Сен-Жермене пополнился невероятно важным бойцом. Фуше мог подсылать ко мне сколько угодно шпионов, но у меня теперь был свой верный страж. И мы были готовы встретить всё, что приготовил нам Наполеон Бонапарт.