Глава 56. Мост через Рейн и тень Жозефа Фуше

Последний отрезок пути до Рейна мы пролетели с невероятной скоростью. Мои лошади, сменяемые на каждой станции, казались единым механизмом, а форейторы, подгоняемые щедрыми чаевыми, гнали кареты так, словно за нами гналась сама смерть. Никогда еще я не путешествовала с такой яростной решимостью.

К вечеру третьего февраля мы достигли берега Рейна. С той стороны реки, во тьме, затерянной в тумане, мерцали огни Келя, а за ним — французский Страсбург. Это был рубеж. Граница миров.

Мост через Рейн был перекрыт мощными заставами. Здесь воздух был пропитан напряжением: слышался лязг карабинов, топот патрулей и сухие окрики жандармов. После Люневильского мира эта река перестала быть просто водной преградой — она превратилась в бастион.

Нас остановили в нескольких десятках шагов от моста. Из караульного помещения вышел офицер в мундире, который буквально источал угрозу своей безупречной строгостью.

— Ваше имя, мадам? Куда следуете? Предъявите документы! — его голос был сух и лишен всякого выражения.

Жозеф, не дожидаясь моей команды, спрыгнул с козел и протянул офицеру папку с бумагами. В ней лежали не просто дорожные грамоты, а те самые документы, которые я получила в Вене благодаря любезности графа Ларошфуко.

Я видела, как офицер перелистывал страницы, как его пальцы пробегали по описанию моих примет, сверяя их с моей внешностью. В голове мелькнуло описание системы Фуше: рост, цвет глаз, форма носа, подбородка. Наполеоновская Франция была пронизана сетью полицейского сыска, где каждый иностранец рассматривался как потенциальный шпион или заговорщик.

Офицер остановился на визе, скрепленной личной печатью французского посла. Я видела, как изменилось его лицо. Гневная жесткость сменилась ледяной, почтительной корректностью.

— Ваша светлость, прошу прощения за беспокойство, — он отдал честь, возвращая мне документы. — Приказ графа Ларошфуко не допускает задержек для вашего экипажа.

Он махнул рукой караулу. Тяжелые шлагбаумы со скрипом поползли вверх, и наш дормез, взрезая сугробы, въехал на мост.

Я перевела дух. Ларошфуко не солгал: его протекция была магическим ключом. Обычных путников здесь ждал настоящий ад: их кареты выворачивали наизнанку, ища контрабандные английские ткани или роялистские памфлеты; их багаж окуривали едким дымом серы, а самих заставляли часами ждать в холодном коридоре, пока парижское Министерство полиции проверяло их биографии до седьмого колена.

Но мы проехали мимо длинной очереди измученных путешественников, мимо куч вываленного на снег тряпья, которое проверяли таможенники в поисках тайников. Для них это был полицейский контроль, для меня — торжество правильно выстроенных связей.

Когда мы въехали в Страсбург, город встретил нас строгим порядком. Везде, где только можно, были расклеены указы Императора. Казалось, каждый камень на мостовой был пропитан духом системы.

Мы остановились в лучшей гостинице города, но я не могла позволить себе расслабиться. Я знала, что наши оригиналы паспортов прямо сейчас, с ближайшей почтовой каретой, отправятся в Париж, на стол к самому Жозефу Фуше. Взамен нам выдали временные внутренние паспорта, где был четко прописан наш маршрут: Страсбург — Нанси — Шалон — Париж. Любое отклонение от этого пути, любая остановка в неурочном месте мгновенно привлекла бы внимание жандармов.

Я сидела в своей комнате, глядя в окно на пустые, залитые лунным светом улицы.

Я была во Франции. В сердце империи Наполеона.

Мой план был безумен: я ехала в пасть льву, надеясь, что мой голос будет услышан там, где решаются судьбы народов. Завтрашний день должен был стать началом самой опасной игры в моей жизни. Я прикоснулась к скрытому в складках платья карману, где лежал ключ от шкатулки с моими секретами — теперь уже не только личными, но и политическими.

Париж ждал. И Наполеон Бонапарт, еще не знавший, что именно в эти дни в его сторону движется женщина, вооруженная не пушками, а знанием того, чем закончится его триумфальный путь.