Глава 45. Осенняя Вена и призрак императора Иосифа

Осень тысяче восемьсот четвертого года мы встретили в столице Габсбургов. Вена, укутанная золотой листвой и легкой, элегантной меланхолией, разительно отличалась от строгого, продуваемого всеми ветрами Петербурга.

Мы сняли роскошную, просторную квартиру в самом сердце города, в фешенебельном районе на Грабене. Из наших высоких окон открывался вид на шпили собора Святого Стефана, а по утрам комнаты наполнялись густым, будоражащим ароматом свежеобжаренного венского кофе и сладкой ванили из соседних кондитерских.

Князь Меттерних не обманул — венский сезон оказался ослепительным. Старая аристократия, напуганная новостями из Парижа и коронацией Наполеона, словно решила напоследок выпить чашу удовольствий до самого дна.

Наши дни превратились в бесконечный, упоительный калейдоскоп. По вторникам мы слушали итальянских теноров в опере, по четвергам наслаждались немецкой драмой в Бургтеатре, а по субботам наши коляски неизменно катили к Испанской школе верховой езды. Там, в величественном манеже, под звуки классической музыки, белоснежные липицианские жеребцы исполняли свои немыслимые пируэты, заставляя Амалию восторженно ахать и ломать веера от избытка чувств.

— Это не город, Анна, это настоящий рай! — щебетала подруга однажды днем, когда мы сидели в нашей гостиной, наслаждаясь кофе со сливками и теплым яблочным штруделем. — Никаких хмурых лиц, никаких аракчеевских шпицрутенов. Австрийцы знают толк в жизни.

— Они знают толк в иллюзиях, моя милая, — с легкой улыбкой ответила я, отставляя фарфоровую чашечку. — Нынешний император Франц II так напуган корсиканцем, что в августе поспешно провозгласил себя Императором Австрии, лишь бы не отставать от Бонапарта в титулах. Вена танцует, но за этими вальсами скрывается животный страх. Этот город сильно изменился.

Амалия удивленно моргнула.

— Изменился? Но ты ведь так давно здесь не была.

— Верно. Но я прекрасно помню Вену другой. Вену без этого надрывного предчувствия конца света, — я откинулась на спинку кресла, и перед моим мысленным взором всплыли картинки из далекого, безвозвратно ушедшего прошлого. — Знаешь, когда мы вчера гуляли мимо Хофбурга, я вдруг вспомнила один случай. Это было много лет назад, еще в восьмидесятых, когда жив был мой муж, а миром правили философы, а не артиллеристы.

Я прикрыла глаза, позволяя теплой волне ностальгии накрыть меня.

— Я тогда гуляла одна по парку у императорской резиденции. Утро было раннее, свежее. И вдруг на одной из лужаек Хофбурга я увидела мужчину. На нем был самый обыкновенный, ничем не примечательный зеленый сюртук, волосы пудрой не тронуты, шляпа простая. Он кормил птиц.

— Садовник? — предположила Амалия.

— Вот и я сначала подумала, что это кто-то из придворных служащих или ученых, — я рассмеялась. — Я остановилась рядом. Мы разговорились. И знаешь, Амалия, это была одна из самых захватывающих бесед в моей жизни. Мы обсуждали идеи Вольтера, говорили о музыке молодого Моцарта, спорили о том, должно ли государство опекать крестьян или давать им свободу. У него был невероятно живой, острый ум и прекрасное чувство юмора. Никакой спеси, никакого высокомерия. Исключительно приятный собеседник.

— И кто же это оказался?

— Только когда к нам, запыхавшись, подбежал адъютант и вытянулся по стойке смирно, я поняла, с кем битый час спорила о философии, — я открыла глаза и посмотрела на подругу. — Это был Император Иосиф II. Брат нашей Марии-Антуанетты. Монарх Священной Римской империи.

Амалия ахнула, прижав руки к груди.

— Боже мой! Сам Император! Гулял по лужайке без охраны и свиты? В простом сюртуке?

— Именно так, — кивнула я. — Иосиф был просвещенным правителем. Он не прятался от людей за стенами дворцов и часто гулял по Вене инкогнито, под именем графа Фалькенштейна. Он верил в разум, реформы и в то, что монарх — это первый слуга государства. Мы расстались с ним добрыми друзьями. Он даже поцеловал мне руку на прощание, сказав, что русские дамы обладают пугающе острым умом.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем каминных часов.

— Как жаль, что он умер так рано, — тихо произнесла Амалия, глядя в окно на шпили Вены. — И как всё изменилось.

— Изменилось, — я подошла к окну, глядя на суетящиеся внизу кареты. — Иосиф умер в тысяче семьсот девяностом. А вместе с ним умерла и эпоха просвещенных иллюзий. Революция во Франции научила королей бояться своих подданных. Теперь монархи не гуляют по лужайкам в простых сюртуках. Они строят цитадели, увеличивают тайную полицию и собирают коалиции.

Я отвернулась от окна и смахнула с платья невидимую пылинку. Мой внутренний человек из двадцать первого века слишком хорошо знал, что век романтиков сменяется веком прагматиков с пушками.

— Но давай не будем о грустном, — бодрым, светским тоном завершила я. — Прошлое нужно помнить, но жить следует настоящим. Жозеф уже приготовил наши билеты в оперу на сегодняшний вечер. Говорят, сегодня дают превосходную партию, и князь Меттерних обещал заглянуть в нашу ложу в антракте. Нужно выбрать подходящие бриллианты к твоему новому платью, Амалия. В конце концов, мы в Вене, а значит, шоу должно продолжаться.