Глава 44. Тени старой Европы и венский вальс

Лето тысяче восемьсот четвертого года превратило богемский Карлсбад в настоящую столицу европейской знати. Пока в Париже Наполеон примерял новоиспеченную императорскую корону, а в Петербурге и Лондоне плели сети новой коалиции, здесь, среди лесистых гор и целебных источников, царил абсолютный, безмятежный покой.

Карлсбадский променад напоминал театральную сцену, по которой неспешно прогуливались живые легенды уходящей и наступающей эпох.

Мы с Амалией оказались в самом эпицентре этого блестящего общества. Бесспорным королем курорта в тот сезон был наш соотечественник — граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Легендарный сподвижник Екатерины Великой, победитель турецкого флота, он отдыхал с истинно русским, почти варварским размахом. Граф сорил золотом так, словно оно не имело цены: щедро одаривал местную бедноту, устраивал грандиозные пикники на горных склонах и закатывал такие обеды, от которых у чопорных австрийцев темнело в глазах.

Амалия, окончательно забывшая свои петербургские страхи, с удовольствием принимала ухаживания седого екатерининского орла, смеялась его грубоватым шуткам и танцевала на его вечерах до упаду.

Здесь же, на тенистых аллеях, можно было встретить человека совершенно иного толка. Иоганн Вольфганг фон Гёте, величайший ум Германии, приезжал на воды за вдохновением и покоем. Мы несколько раз пили кофе за соседними столиками. Я, помня его величие из учебников литературы моего времени, однажды позволила себе короткую, но изящную философскую беседу с ним о природе человеческих страстей. Гёте был очарован моим «нетипично прагматичным для дамы умом» и даже подарил Амалии цветок, сорванный им во время утренней геологической прогулки, что привело мою подругу в священный трепет.

Но самым интересным знакомством этого лета стал для меня совсем другой человек.

Князь Клеменс фон Меттерних.

В свои тридцать с небольшим лет этот австрийский дипломат уже излучал ту самую холодную, безупречную и безжалостную уверенность, которая в будущем сделает его кукловодом всей Европы. Он был дьявольски красив, безукоризненно одет и умен той циничной, расчетливой мудростью, которую я так ценила. Мы мгновенно распознали друг в друге хищников, скрывающихся под масками великосветских собеседников.

В один из августовских вечеров, после концерта струнного квартета, мы втроем прогуливались вдоль колоннады. Воздух был напоен запахом хвои и теплого камня.

— Вы не можете провести всю осень в этих сонных горах, графиня, — обратился ко мне Меттерних, изящно опираясь на трость с серебряным набалдашником. — Карлсбад прекрасен летом, но в октябре здесь станет невыносимо скучно. Я настаиваю, чтобы вы с мадам Голицыной почтили своим присутствием Вену. В ноябре я устраиваю грандиозный осенний бал. Это будет лучшее событие сезона, обещаю вам.

Амалия восторженно захлопала ресницами, уже мысленно заказывая наряды у венских портних. Но я лишь иронично приподняла бровь, остановившись у мраморной балюстрады.

— Осенний бал в Вене, князь? — я развернулась к нему, внимательно глядя в его холодные, умные глаза. — А как же война? Она стоит на пороге.

Меттерних даже не моргнул. Его тонкие губы растянулись в идеальной, дипломатической полуулыбке.

— Именно поэтому вы и должны приехать, Анна Николаевна, — его голос звучал бархатно, но в нем лязгнула сталь. — Война, несомненно, на пороге. Этот корсиканский выскочка не оставит нас в покое, пока не попробует на зуб штыки австрийской и русской армий. Но скажите мне: неужели грохот пушек — это повод отменять вальсы?

Он сделал шаг ближе, понизив голос до доверительного шепота:

— Дипломатия, графиня, редко делается в пыльных штабных палатках. Она делается на паркете. Под музыку оркестра и звон бокалов с шампанским заключаются союзы, покупаются генералы и предаются целые государства. Когда пушки готовы заговорить, скрипки должны играть громче всего. Мы будем танцевать в Вене, чтобы показать Бонапарту: мы его не боимся.

Мой внутренний политик из двадцать первого века аплодировал ему стоя. Этот человек понимал суть вещей так же четко, как и я. Политика — это величайший театр, и балы в нем — лучшие декорации для закулисных сделок. Не зря именно он спустя десять лет скажет знаменитую фразу: «Венский конгресс не идет, он танцует».

— Вы опасный человек, князь, — с искренним уважением произнесла я, легко коснувшись веером его рукава. — Вы предлагаете пить шампанское на пороховой бочке.

— Зато с каким исключительным обществом, графиня! — Меттерних рассмеялся, блеснув идеальными зубами.

— Что ж... — я посмотрела на Амалию, чьи глаза сияли в предвкушении венских триумфов. Отказывать себе в удовольствии понаблюдать за тем, как плетется европейская паутина перед Аустерлицем, было бы глупо. — Готовьте паркет, Клеменс. Русская партия принимает ваше приглашение. Мы будем в Вене.

Меттерних изящно поклонился, целуя мне руку. Война действительно стояла на пороге, лязгая оружием и готовя реки крови, но мы, аристократия старой Европы, собирались встретить ее в бриллиантах и под звуки вальса.