Глава 33. Столетие столицы, карусели и ловкие пальцы

Шестнадцатого мая тысяче восемьсот третьего года Петербург проснулся от грохота пушечного салюта со стен Петропавловской крепости. Городу, выстроенному Петром Великим на чухонских болотах и костях строителей, исполнялось ровно сто лет.

Впервые в своей истории столица отмечала официальный городской праздник с таким небывалым, поистине имперским размахом. Забыв на время о надвигающейся европейской войне и интригах Аракчеева, Петербург решил гулять так, словно завтра не наступит никогда.

С самого утра мы вчетвером — я, необъятная Вера Никитична и две мои сибирские племянницы, Наташа и Верочка — находились в самом центре торжеств.

Началось всё на Сенатской площади. Мы сидели в нашей открытой коляске, наблюдая за грандиозным зрелищем. Молодой Император Александр I, ослепительный в своем мундире, верхом на великолепном белом коне лично принимал военный парад. Гвардейские полки, чеканя шаг, шли мимо Медного всадника. На солнце сверкали штыки, кирасы и расшитые золотом знамена.

— Ах, тетушка Анна Николаевна! Вы только поглядите! — восторженно пищала Наташа, сжимая руки так, что побелели костяшки. — Какие кони! А офицеры-то, офицеры! Словно архангелы небесные сошли!

— Смотри, глаза не сломай, стрекоза, — добродушно, но зычно басила Вера Никитична, обмахиваясь кружевным зонтиком. — Красиво идут, ничего не скажешь. Не чета нашим тобольским гарнизонным. Вот бы нам такого архангела в зятья ухватить, а, Аннушка?

Я лишь снисходительно улыбалась, глядя, как ровные коробки батальонов проходят мимо царской свиты. Мой внутренний прагматик знал, что половине этих «архангелов» суждено сложить головы под Аустерлицем и Фридландом, но портить девочкам праздник своими мрачными пророчествами я не собиралась.

Когда парад завершился, центр народных гуляний переместился на Царицын луг — то самое место, которое позже назовут Марсовым полем. Туда мы отправились уже пешком, оставив коляску поодаль, потому что проехать сквозь ликующую толпу было физически невозможно. Сопровождал нас только верный Жозеф да двое дюжих лакеев, расчищавших путь.

Здесь царило совершенно иное, не парадное, а дикое, балаганное веселье. Огромный луг пестрел шатрами, наспех сколоченными дощатыми сценами и высокими каруселями, украшенными разноцветными лентами. В воздухе стоял невообразимый гвалт: кричали зазывалы, пиликали скрипки, ревели медведи на потеху публике, пахло жареными орехами, сбитнем и конским навозом.

Вечер стремительно вступал в свои права, и по всему лугу начали зажигать грандиозную иллюминацию. Тысячи бумажных фонариков и плошек с салом превратили площадь в море огней.

Девочки были в состоянии абсолютного экстаза. Для барышень, выросших в сибирской глуши, это зрелище превосходило любые сказки Шехерезады. Да и Вера Никитична, забыв про свой возраст и солидность, крутила головой во все стороны, то и дело ахая и крестясь на очередного глотателя шпаг.

Мы протискивались сквозь плотную толпу зевак к большому балагану, где выступали заезжие акробаты. Жозеф шел впереди, раздвигая плечами народ, но людское море смыкалось за ним мгновенно.

Вдруг нас плотно стиснула группа подвыпивших мастеровых и каких-то ряженых в пестрых колпаках. Возникла секундная давка. Кто-то сильно толкнул Веру Никитичну плечом.

— Осторожнее, ироды! — рявкнула сибирская матрона, отталкивая наглеца. — Совсем ослепли!

Толпа так же быстро рассосалась, как и возникла. Акробаты на сцене как раз выстроили живую пирамиду, и народ радостно захлопал.

Вера Никитична поправила сбившуюся на плечах тяжелую шаль, машинально опустила руку к поясу и вдруг замерла. Лицо её, обычно пышущее красным румянцем, стремительно побледнело.

— Ой, батюшки... — выдохнула она, хлопая себя по пышным юбкам. — Ой, Матерь Божья!

— Maman, что случилось? — испуганно обернулась Верочка.

— Кошелек! — Вера Никитична набрала в грудь воздуха и выдала такой крик, что перекрыла даже визг скрипок в балагане. — Обокрали!! Бархатный ридикюль срезали, душегубы! А там же двести рублей ассигнациями и золотой крестик с изумрудами! Держите вора!

Она заметалась на месте, пытаясь высмотреть в толпе ряженых, но тех уже и след простыл. Девочки в ужасе прижали руки к щекам. Для сибирской помещицы двести рублей были весьма солидной суммой, а публичная кража — неслыханным потрясением.

Жозеф мгновенно метнулся в толпу, пробивая себе дорогу локтями, но шансов найти опытного петербургского щипача-марвихера на праздничном Царицыном лугу было меньше, чем иголку в стоге сена.

— Караул! В самой столице, средь бела дня, у честных людей добро режут! — причитала Вера Никитична, привлекая внимание зевак. — Аннушка, да что же это делается?!

Я подошла к ней, взяла под руку и властно, но спокойно сжала её локоть, заставляя прекратить истерику. Мой голос прозвучал как ведро ледяной воды.

— Успокойтесь, Вера Никитична. Перестаньте кричать, вы пугаете племянниц и смешите чернь.

— Но кошелек! Крестик! — всхлипнула она.

— Это Петербург, моя дорогая, — я усмехнулась, оглядывая сияющий огнями, шумный и грязный Царицын луг. — Город контрастов. На одной площади Император показывает блеск своих гвардейцев, а на соседней — ловкие люди демонстрируют блеск своих пальцев. Здесь нужно держать ухо востро, иначе украдут не только ридикюль, но и саму Империю, стоит лишь зазеваться.

Подошел запыхавшийся Жозеф и виновато развел руками.

— Ушли, мадам. Как сквозь землю провалились.

— Ничего страшного, — я невозмутимо отмахнулась. Для женщины, управляющей миллионным состоянием, двести рублей были ценой хорошей бутылки французского вина. — Жозеф, выдайте Вере Никитичне по возвращении домой триста рублей из моей личной кассы. А крестик закажем новый, у Карла Фаберже... то есть, у лучших ювелиров на Невском.

Я повернулась к притихшим сибирским родственницам.

— А теперь вытрите слезы. Праздник еще не окончен. Вон там, кажется, собираются пускать фейерверки. Идемте смотреть. И держите кошельки , девочки. Столица не прощает наивности.

И мы пошли дальше сквозь гудящую, пахнущую порохом, духами и потом толпу. Сто лет назад Петр Великий прорубил это окно в Европу топором, и сквозь него до сих пор сквозило — то имперским величием, то холодной, безжалостной воровской улицей. И я любила и ненавидела этот город именно за эту его первобытную, двойственную суть.