Глава 32. Карты, балык и мальтийский тупик

Двадцать пятого февраля, спустя всего пять дней после того, как Указ о вольных хлебопашцах взбудоражил умы, тема внутренних реформ в моем салоне внезапно отошла на второй план. На повестку дня властно и неотвратимо вторглась большая европейская политика.

Вечер начался вполне мирно. В Зеленой гостиной было оживленно, когда на пороге появился человек, чье присутствие всегда заставляло меня внутренне подбираться.

Генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен.

Человек, чей офицерский шарф поставил точку в правлении Павла I, вошел в гостиную с таким добродушным и расслабленным видом, словно за его плечами не стоял призрак убитого монарха. Он галантно, по-европейски, поцеловал мне руку, осыпав меня дежурными, но изящными комплиментами, и уверенно направился к ломберному столу.

Беннигсен сел понтировать. Играл он в штосс рискованно, но с ледяным спокойствием старого вояки. Буквально за полчаса он спустил пятьсот рублей — сумму, на которую небольшое поместье могло жить целый год. Генерал даже бровью не повел. Он небрежно расплатился новенькими ассигнациями, с улыбкой поздравил банкомета и, словно забыв о проигрыше, переместился к буфету.

Я последовала за ним. Наблюдать за Беннигсеном всегда было крайне поучительно.

— У вас, графиня, подают лучшую осетрину в столице, — удовлетворенно произнес Леонтий Леонтьевич, отдавая должное тонко нарезанному балыку и запивая его глотком превосходного французского бордо. — Впрочем, в вашем доме безупречно всё: от вин до политических бесед.

— Вы слишком добры, генерал, — я остановилась рядом, легко обмахиваясь веером. — Но я вижу, что вы сегодня играли так, словно деньги потеряли для вас всякую ценность. Или ваши мысли заняты чем-то более весомым, чем колода карт?

Беннигсен промокнул губы салфеткой. Его добродушная улыбка медленно растаяла, а холодные, умные глаза хищника впились в мое лицо. Стоявшие неподалеку дипломаты и офицеры, почувствовав смену настроения генерала, придвинулись ближе.

— Мои мысли заняты Европой, Анна Николаевна, — негромко, но так, чтобы его услышали все заинтересованные лица, ответил он. — Наш Амьенский мир, которым так восторгались некоторые прекраснодушные юноши в прошлом году... он мертв. Будущая война уже стоит на нашем пороге и дышит нам в затылок.

В буфетной повисла звенящая тишина. Стук вилок о фарфор прекратился.

— Война с Бонапартом? — тихо переспросил князь Чарторыйский. — Но из-за чего? Что стало искрой на этот раз?

Беннигсен горько и сухо усмехнулся.

— Мальта, господа.

— Мальта?! — эхом отозвались сразу несколько голосов.

— Именно, — генерал кивнул. — Переговоры между Лондоном и Парижем зашли в абсолютно глухой тупик. Англичане, вопреки договору, наотрез отказываются выводить свой флот и гарнизон с острова. Первый Консул Бонапарт в бешенстве. Он требует немедленной эвакуации, бряцает оружием и грозит десантом в Англию. Дипломатические ноты летают как пушечные ядра. Наш Государь пытается выступать посредником, но это бесполезно. Никто не уступит.

Я слушала Беннигсена, и мой внутренний историк лишь саркастично качал головой. Крошечный скалистый остров в Средиземном море. База рыцарей-иоаннитов, чьим магистром когда-то имел глупость провозгласить себя убитый император Павел.

— Мы будем воевать за Мальту? — мой голос прорезал тишину, прозвучав ровно, но с нескрываемой, колючей иронией. — Скажите мне, генерал, русские мужики пойдут умирать в европейских снегах из-за того, что английский адмирал и корсиканский артиллерист не могут поделить кусок скалы на юге?

Беннигсен посмотрел на меня с невольным уважением. Он прекрасно понял подтекст моего вопроса.

— Вы слишком умны, графиня, чтобы не понимать очевидного, — мягко, с расстановкой ответил он. — Мальта — это лишь формальный предлог. Спичка, брошенная в пороховой погреб. Англия не отдаст ключ к Средиземноморью. А Бонапарту не нужен мир. Ему нужна гегемония на континенте. Сегодня Мальта, завтра — немецкие княжества, а послезавтра он посмотрит на Восток. На нас.

— Значит, Третья коалиция неизбежна, — констатировала я то, что и так знала из учебников истории.

— Неизбежна, — подтвердил генерал. — И России придется сделать выбор. Сидеть на берегу и ждать, пока французские штыки окажутся у наших границ, или ударить первыми в союзе с британцами и австрийцами.

Светская толпа вокруг нас загомонила. Офицеры уже с горящими глазами обсуждали грядущие кампании, предвкушая чины, ордена и славу. Они еще не знали того, что знала я. Они не видели кровавого месива Аустерлица, не слышали стонов раненых на снегу Эйлау. Для них война пока была лишь красивой шахматной партией, разыгрываемой в теплых петербургских салонах.

Я отвернулась к окну, за которым ледяной ветер гнал по Миллионной улице колючую поземку.

Передышка закончилась. Парижский мир оказался именно тем, чем я его и называла — короткой паузой на перезарядку мушкетов. Стрелки часов на европейском циферблате неумолимо сдвинулись. Большая кровь приближалась, и теперь моей главной задачей было сделать так, чтобы в этой надвигающейся мясорубке выжили те, кто был мне дорог, а мои капиталы не сгорели в пламени новой, грандиозной европейской бойни.