Глава 29. Ледяные горы, кашемир и ярмарка тщеславия

Рождественский пост остался позади, и вместе с трескучими январскими морозами тысяче восемьсот третьего года в Петербург ворвался ослепительный, сумасшедший сезон зимних балов. Город, словно пытаясь забыть мрачные годы павловского режима, погрузился в безудержный праздник.

Днем, когда бледное северное солнце ненадолго выглядывало из-за свинцовых туч, эпицентром веселья становилась скованная могучим льдом Нева.

Я сидела в своей теплой, обитой бархатом карете, остановившейся на набережной, и с улыбкой наблюдала за традиционной русской забавой — катанием с огромных, искусно залитых ледяных гор. Прямо на речном льду высились сверкающие на солнце деревянные скаты. С хохотом, визгом и гиканьем нарядная публика и простой люд мчались вниз на небольших санках и специальных лубках. Мороз щипал за щеки, но адреналин согревал лучше любого вина.

— Трогай, Иван, — приказала я, налюбовавшись зрелищем. — Нам еще нужно заехать к модистке до театра.

Моя карета плавно тронулась с места. В Петербурге престиж дворянина определялся его уличным выездом, и мой статус хозяйки главного политического салона обязывал соответствовать. Мы передвигались цугом — карету тянула великолепная шестерка вороных рысаков. А позади, на запятках, стояли двое рослых лакеев-гайдуков. По негласным правилам столичного шика, они должны были носить легкие, расшитые золотом ливреи, демонстрируя богатство хозяев, несмотря на любой мороз.

Но мой внутренний человек из двадцать первого века бунтовал против такого изящного садизма. Я не желала, чтобы мои люди зарабатывали чахотку ради светских понтов. Поэтому под тонкими парадными ливреями моих гайдуков Жозеф по моему приказу вшил плотные овчинные безрукавки, а их щегольские треуголки были незаметно утеплены. Пусть Нарышкины и Шереметевы морозят свою дворню, а мои люди будут здоровы.

Улицы пестрели новыми нарядами. Император Александр I отменил нелепые запреты своего отца, и теперь Петербург жадно наверстывал упущенное. Столичные щеголи и денди мгновенно облачились в европейские новинки: запрещенные Павлом круглые шляпы-цилиндры, изящные фраки и немецкие камзолы. Впрочем, на двадцатиградусном морозе всю эту красоту приходилось прятать: мужчины кутались в тяжелые суконные шинели и роскошные бобровые шубы с высокими, скрывающими уши воротниками.

А вот женская мода представляла собой истинное испытание на выживаемость.

На смену тяжелым екатерининским фижмам пришел французский «нагой» стиль ампир. Дамы носили легкие, полупрозрачные муслиновые и батистовые платья с завышенной талией. На балах, в свете тысяч свечей, они выглядели воздушно, как античные нимфы. Но на петербургских улицах зимой этот муслин был равносилен самоубийству.

Спасались как могли. Я куталась в длинный, баснословно дорогой салоп — пальто-накидку без рукавов на густом собольем меху. Голову покрывал изящный теплый капор, а плечи надежно укрывала широкая, тончайшей работы кашемировая шаль. Без этого многослойного панциря добежать от кареты до подъезда Большого Каменного театра было просто невозможно.

Вечера начинались именно там, в Каменном театре. Мы слушали блестящую итальянскую оперу, переглядывались из лож, сплетничали в антрактах. Но истинная интеллектуальная жизнь кипела не в партере, а в салонах.

Моя библиотека по четвергам превращалась в центр литературных дебатов. Если в Зеленой гостиной играли в штосс, то здесь читали. Главной темой этой зимы стал журнал Николая Карамзина «Вестник Европы». Молодые офицеры и сенаторы до хрипоты обсуждали новые выпуски, читали вслух переводы европейских авторов и готовились издавать первые отечественные литературные альманахи. Рождалась новая русская культура, и я с наслаждением наблюдала за этим процессом из первого ряда.

Но главным испытанием на выносливость были балы.

Ночью, когда театры закрывали свои двери, бесконечная вереница карет тянулась к Зимнему дворцу или к парадным особнякам Строгановых и Нарышкиных.

Залы утопали в свете канделябров. Оркестры играли без устали. Мы открывали вечер торжественным, величавым полонезом, в котором участвовал сам Император. Затем следовал вальс — танец, всё еще казавшийся старшему поколению слегка скандальным из-за того, что кавалер смел обнимать даму за талию, но неумолимо завоевывающий сердца молодежи. А к полуночи паркет начинал дрожать от искрометной, лихой мазурки, в которой офицеры демонстрировали свою выправку и звон шпор.

Это великолепие длилось до четырех, а то и до пяти часов утра.

Я стояла у мраморной колонны во дворце Шереметевых, обмахиваясь веером, и чувствовала, как гудят ноги в атласных туфельках. Вокруг меня кружился калейдоскоп из батиста, бриллиантов, красных гусарских доломанов и золотых эполет.

Это была прекрасная, ослепительная ярмарка тщеславия. Общество танцевало, влюблялось, транжирило миллионы и обсуждало стихи Карамзина, не замечая, как за стенами дворцов сгущаются тени Аракчеева и как в далеком Париже Бонапарт уже кроит карту Европы для грядущих войн.

— Вы устали, Анна Николаевна? — ко мне подошел Александр Воронцов, предлагая бокал с прохладным лимонадом.

— Немного, дорогой, — я с благодарностью приняла бокал. — Столько блеска, музыки и движения. Наш Петербург гуляет так, словно завтра никогда не наступит.

— Пусть гуляют, — философски заметил граф, глядя на танцующих. — Зима у нас долгая, темная и холодная. Балы — это единственный способ заставить людей забыть о льдах на Неве и о том, что мы живем на самом краю Европы.

Я улыбнулась и отпила лимонад. Он был прав. Мы жили на краю Европы, на стыке эпох. И я собиралась насладиться каждым звуком этого вальса, прежде чем музыка сменится грохотом пушек.