Глава 28. Оратория Гайдна и сенатские бури

Конец зимы тысяче восемьсот третьего года выдался в Петербурге на редкость вьюжным, но в моем особняке на Миллионной улице, как всегда, было жарко от пылающих каминов и раскаленных политических дискуссий.

Мой салон окончательно разделился на две незримые, но четко очерченные зоны. В Малой гостиной царили дамы и изящные искусства, а в библиотеке и карточной собирались те, кто вершил судьбы Империи. Я, как опытная хозяйка, изящно лавировала между этими двумя мирами.

В тот вечер, в двадцатых числах февраля, в дамской половине шумно обсуждали зимний театральный сезон.

— Вы не представляете, графиня, какое великолепие дают нынче в Каменном театре! — восторженно щебетала молоденькая княжна Гагарина, обмахиваясь расписным веером. — Балеты просто восхитительны, итальянские певцы превзошли самих себя!

— О да, — томно подхватила графиня Строганова. — Но главное музыкальное событие еще впереди! Мне по секрету сказали, что дирекция театров уже заказала лучшие переводы европейских либретто. Готовится грандиозная премьера оратории Гайдна «Времена года»! Говорят, это будет нечто совершенно неземное!

Я благосклонно кивала, потягивая кофе из тончайшей фарфоровой чашечки. Мой внутренний эстет из двадцать первого века искренне любил Гайдна, но мой внутренний политолог в эти дни был озабочен совершенно иными «временами года».

Оставив дам щебетать о музыкальных премьерах, я плавно переместилась в библиотеку, откуда доносились взволнованные мужские голоса. Здесь атмосфера была наэлектризована до предела.

В центре комнаты стоял граф Александр Воронцов, кузен моего покойного мужа, а вокруг него сгрудились молодые реформаторы и седые вельможи. Спорили, разумеется, о недавнем скандале в Сенате.

— Это неслыханная дерзость, но дерзость благородная! — горячился молодой граф Новосильцев. — Северин Потоцкий поступил как истинный римский трибун!

Я подошла ближе, опираясь рукой о спинку пустующего кресла.

— Опять обсуждаете шестнадцатое января, господа? — с легкой ироничной улыбкой спросила я. — Кажется, демарш графа Потоцкого взбудоражил столицу сильнее, чем все оперы в Большом театре вместе взятые.

— И поделом, Анна Николаевна! — повернулся ко мне старый князь Куракин, тяжело опираясь на трость. — Военная коллегия совсем потеряла берега! Их доклад — это прямое покушение на Жалованную грамоту дворянству, дарованную еще матушкой Екатериной. Они захотели нарушить наши привилегии, ограничить права на отставку. И хвала небесам, что в Общем собрании Сената граф Потоцкий встал и разнес этот доклад в пух и прах!

Мой мозг мгновенно проанализировал ситуацию. Император Александр I, заигрывая с либерализмом, совсем недавно даровал Сенату право возражать против императорских указов, если они противоречат законам. И вот, Сенат впервые воспользовался этим правом — Потоцкий наложил вето на доклад Военной коллегии, защищая дворянские привилегии.

— Государь, должно быть, в ярости? — тихо, понизив голос, поинтересовалась я у деверя.

Александр Воронцов мрачно усмехнулся.

— Вы зрите в корень, Анна. Наш молодой Император хотел играть в просвещенного монарха, но когда Сенат реально воспользовался дарованным правом и перешел ему дорогу, Александр Павлович почувствовал себя оскорбленным самодержцем. Дебаты были острейшие. Столичные верхи гудят. Это первый серьезный раскол между либеральными иллюзиями царя и реальной аристократией.

— И в этот самый момент, когда дворянство бурлит из-за своих привилегий, а Сенат показывает зубы, город остается без твердой руки, — добавил вдруг молчавший до этого британский посол лорд Каткарт, выступая из тени книжных шкафов.

Разговоры мгновенно стихли. Все посмотрели на англичанина.

— Вы имеете в виду отставку Будберга, милорд? — уточнила я, чувствуя, как внутри сжимается невидимая пружина.

— Именно, графиня, — сухо кивнул Каткарт. — Семнадцатого февраля, всего несколько дней назад, Андрей Яковлевич Будберг официально сложил с себя полномочия военного губернатора Санкт-Петербурга.

По библиотеке пронесся тревожный шепоток. Барон Будберг, блестящий дипломат и генерал, был человеком уравновешенным, умным и, что самое главное, предсказуемым. Он умел сглаживать углы.

— Поверить не могу, что Андрей Яковлевич ушел сам, — покачал головой Новосильцев. — В такой момент!

— В политике, мой юный друг, никто не уходит просто так, — я изящно раскрыла свой черный веер, обведя присутствующих холодным, проницательным взглядом. — Отставка военного губернатора столицы на фоне сенатского кризиса — это не совпадение. Это зачистка шахматной доски.

— Но для кого чистят доску, Анна Николаевна? — нахмурился князь Куракин.

Я не стала называть имен вслух. Мне было достаточно вспомнить свой недавний разговор с Николаем Строгановым о гатчинском капрале, отгрызающем солдатам уши. Граф Аракчеев. Пока молодые реформаторы спорили о правах и свободах, а старые сенаторы бились за свои древние привилегии, в тени Императора росла и крепла страшная, механическая сила, для которой не существовало ни дворянских грамот, ни театральных премьер.

С уходом Будберга пост военного губернатора оставался вакантным, и я ни секунды не сомневалась, что этот вакуум вскоре заполнят люди, готовые бездумно и жестоко исполнять волю тех, кто прячется за спиной неуверенного в себе монарха.

— Для кого бы её ни чистили, господа, — я плавно выпрямилась, возвращая на лицо маску безупречной светской хозяйки, — нам следует быть готовыми к тому, что весна в Петербурге будет холодной. А пока... не хотите ли выслушать, как чудесно перевели арии для оратории Гайдна? Говорят, музыка — лучшее лекарство от политических тревог.

Мужчины невесело усмехнулись, оценив мою иронию. Я направилась обратно в Малую гостиную, к дамам и разговорам о возвышенном, но мой ум уже лихорадочно выстраивал новые схемы. Кадровые перестановки начались. Большая игра входила в новую, опасную фазу, и мне нужно было срочно укрепить свои позиции, пока столичная сцена не покрылась льдом настоящей диктатуры.