Последующий уход

Даника

С большим трудом я притягиваю спящее тело Данте ближе к себе, накидывая его на себя, как тяжёлое одеяло из мышц и татуировок. Я люблю, как его кожа чувствуется рядом с моей — его свежая, обнажённая кожа. Если бы мир позволил, я осталась бы так навсегда, наблюдая, как он спит.

Мой. Наконец-то мой. Но больше того, я — его. Данте не просто хочет, чтобы я была рядом, оннуждается во мне. У меня наконец-то есть тот, кто поклоняется мне как Королеве, которой я никогда не знала, что заслуживаю быть.

Для всего остального мира я никто, но для Данте — я всё. И нет ничего, чем я предпочла бы быть, кроме как всем для Данте. Как бы сильно он ни был моим сабмиссивом, именно я чувствую себя полностью принадлежащей. Принадлежащей его желанию ко мне, его потребности сделать меня счастливой. Вот что значит наконец-то чувствовать себя удовлетворённой?

Данте бормочет во сне, зарываясь лицом глубже в мою грудь. Какие красивые маленькие звуки он иногда издаёт.

Почти рассеянно я глажу его волосы, оставляя нежный поцелуй на его лбу. Бедный мальчик, такой измученный. Я не могу винить его. Его тело сегодня многое вынесло. Я доверяю ему, что он даст мне знать, когда с него хватит, но иногда я волнуюсь, что он даже не знает своих собственных пределов. Он так привыкпросто терпеть, что бы ни случилось; выдерживать.

Сначала мне было жаль наказывать Данте, причинять ему боль. Я не могла понять привлекательности того, чтобы кто-то по обоюдному согласию (и с любовью) избивал тебя. Но теперь я знаю, почему он этого хочет — потребность искупить свои грехи, освободиться от чувства вины, принять наказание и получить отпущение грехов. В отличие от множества других сокрушительных тайн, которые он тащит за собой из прошлого, — вещей, за которые он никогда не простит ни себя, ни других.

Всякий раз, когда я думаю о том, какой, должно быть, была жизнь Данте раньше, я просто хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь его обнял. Много обнимал.

В нём сейчас так много тьмы, так много затвердевшей боли, толстые уродливые шрамы на тех частях себя, которые он потерял, которые были отняты у него силой. Тьму уже не успокоить объятиями. По крайней мере, нетолько объятиями. Нет, тьму нужно вытаскивать из тела Данте, как нить боли, которая распускается все больше, чем сильнее тянешь.

Я чувствую себя безнадёжной перед лицом боли Данте, той разбитости, которую он охраняет, как семейную реликвию, которая уже никому не дорога, но которую нужно оберегать всегда. Я ничего не могу сделать, чтобы отменить ту боль, которую он пережил. Но я могу дать ему возможность контролировать свою боль сейчас, даже если это другая боль, физическая... Одним словом он может остановить это.

Если бы он только, чёрт возьми, использовал это слово, когда оно нужно. В его власти определять свои собственные пределы, я знаю, но мне пришлось остановить сцену; я не могла вынести реального ущерба — даже случайного.

Раньше, после того как я помогла ему слезть с креста, мы просто лежали на полу некоторое время. Данте тяжело дышал, всё ещё потерянный где-то в подпространстве. Давая ему необходимое пространство, я просто держала его за руку, ожидая, когда он вернётся ко мне в своём темпе.

Когда он наконец нашёл дорогу обратно ко мне, я помогла его измученному телу подняться с пола и встать под горячий душ. Данте вздрогнул, когда вода коснулась его свежих порезов. Боль вспыхнула на его лице, но лишь на мгновение, прежде чем он снова подавил её. Что ему пришлось вынести в своей жизни...

Мой непосредственный инстинкт всегда был пытаться облегчить его боль. Я ненавидела видеть его раненым. Но это была не физическая боль, от которой ему нужно было спасение — чем ближе мы становились, тем больше я это понимала.

Сейчас, внимательно изучая его, я смотрю на спящего великана рядом со мной, его рука обвивает мою талию, крепко держа меня. Он выглядит таким мирным, таким довольным; тёмное облако, которое обычно морщит его лоб и сжимает челюсть, нигде не видно.

Даже спустя столько времени я с трудом совмещаю этот мирный образ спящего Данте с тем, как его видит мир, — жестокий, озлобленный, мстительный. И вот он здесь, самый добрый человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни. Я не думала, что мужчины могут быть добрыми, пока не встретила Данте Фера. До этого мужчины были со мной только жестоки.

Конечно, мой отец ничего не делал — но в этом и суть. Меня для него могло бы и не существовать. А его золотые мальчики-близнецы, с другой стороны, не могли сделать ничего плохого. Что ты сделала, чтобы разозлить их, Даника? Ты, должно быть, что-то сделала...

Даже когда все факты были на столе, мой отец выбрал их сторону, все так поступали. Пожалуйста, Даника, это был несчастный случай. Подумай об их будущем. Теперь всё в порядке, мы успели вовремя.

Их версия «вовремя» никогда не совпадала с моей. Их версия означала, что я всё ещё жива. Моя версия «вовремя» была быдо паники, до уверенности в том, что я умру в возрасте всего девяти лет.

Мы всё ещё встречаемся всей семьёй на Рождество, это худшая часть. Тише, Даника. Давай просто жить дальше. Теперь всё хорошо. Но это не так. И никогда не будет так.

Я в безопасности, напоминаю я себе, пытаясь заставить эти слова осесть, стать реальными. Данте никогда больше никому не позволит приблизиться ко мне. У близнецов не будет защиты от его размера, его свирепости. Вот почему я не рассказываю ему, что случилось тогда. И я не хочу, чтобы он видел меня слабой (или сломленной).

Я тяжело вздыхаю, прижимаясь лбом ко лбу Данте. Мой прекрасный рыцарь в нетрадиционных доспехах.

Он бормочет во сне и притягивает меня ещё ближе, крепко обнимая, будто я его любимая плюшевая игрушка. Его полусонный член покоится на моём бедре, и я тянусь вниз, гладя его, как прекрасного питомца, которым он и является. Он мгновенно реагирует на моё прикосновение, жаждет большего.

Я улыбаюсь, лениво проводя пальцами по его стволу, прежде чем перейти к собственному жаждущему желанию. Медленно я кружу клитор одним пальцем, прижимая Данте к себе другой рукой.

Немного переместившись (и его), я прижимаю кончик его члена к своему клитору и трусь о его чувствительную головку.

О боже, какая дрожь! Влага распространяется между моими бёдрами с каждым движением. С тех пор как я встретила Данте, моё сексуальное влечение на максимуме! Я всегда в настроении, готовая размеренной рукой раздавать боль и удовольствие. Кто бы мог подумать, что такие люди, как я, тоже могут быть Доминами?

Я далека от тех одетых в кожу Госпож с хлыстами, которых вижу на порносайтах, но кому какое дело? Не то чтобы я собиралась сейчас втискиваться в рамки. Это никогда не было мной.

Данте тихо стонет, всё ещё глубоко спящий, но начинающий шевелиться. Это искушение, слишком сильное, чтобы сопротивляться... Даже несмотря на то, что я сама невероятно устала. Сейчас уже близится рассвет, но мне не нужно завтра на работу.

Не утруждая себя попытками быть скрытной, я двигаюсь вниз, насаживаясь на его эрекцию, наконец вытаскивая Данте из страны грёз.

Ему требуется секунда, чтобы собрать всё воедино, может, меньше. Голод в его глазах мгновенно вспыхивает, и он пытается встать.

— Нет, дорогой, не двигайся. — Я улыбаюсь, прикладывая палец к его губам, чтобы остановить. — Спи дальше. Я просто хочу, чтобы ты был внутри меня. — Это правда, я даже не хочу кончать, я просто хочу быть наполненной.

Данте пристально наблюдает за мной, когда я ложусь на него сверху, его твёрдый член полностью погружён в меня. Мой взгляд прикован к его бурным глазам, только что проснувшимся, но полностью бдительным. То, как он смотрит на меня, — будто я стою больше, чем все деньги мира... Я мягко улыбаюсь, убирая прядь теперь уже растрепанных кудрей с его лба.

Именно Данте первым прерывает наш взгляд, притягивая моё лицо к своему, его мускулистые руки обвивают мою голую спину. Остальная часть наших тел не двигается. Мы просто медленно целуемся, мои губы проходят над его веками, уголками щёк, кончика носа... Он тоже целует моё лицо — кожу между глазом и ухом, мою нижнюю губу, морщинку между бровями.

Наконец мои губы находят его, мой язык ленивыми кругами танцует с его, как медленный вальс, шаги которого знаем только мы. Когда я прикусываю его нижнюю губу, я чувствую, как его член дёргается внутри меня, но мы остаёмся совершенно неподвижными, кроме исследовательский маленьких поцелуев.

Довольная, я кладу голову на широкую грудь Данте, слушая его сердцебиение, пока мы вместе засыпаем, его член снова становится мягким внутри меня.

Дом. Я дома.