Последствия

Даника

Мы ещё не вышли из передряги, даже близко. Данте то и дело теряет сознание, пока Карло гонит по объездным дорогам, чтобы доставить нас домой. Эмилио уже позвонил Доктору, он встретит нас там.

— Давай, детка, оставайся со мной, — говорю я Данте, целуя его слишком горячий лоб. Я ничего не могу сделать, чтобы помочь в этой ситуации, но я продолжаю настойчиво торопить Карло: веди уже, блядь, быстрее!

Доктор уже ждёт, когда мы приезжаем домой, уверяя нас, что не о чем беспокоиться, хотя я очень беспокоюсь. Тёплой тряпкой я вытираю лицо Данте, пока Доктор оценивает ущерб: несколько треснувших рёбер и отвратительное огнестрельное ранение в плече.

— Ему повезло, нет повреждений внутренних органов, и пуля прошла навылет, — переводит для меня Эмилио, пока доктор готовится промыть рану на плече и зашить её.

— Повезло — это если бы его вообще не похищали, — бормочу я, но Эмилио благоразумно не переводит.

Это слишком отвратительно, я не могу смотреть, как доктор вгоняет иглу в кожу Данте. Данте даже не сильно стонет, просто терпит. Та маленькая энергия, которая у него была, когда я отвязала его от того стула, давно рассеялась после нашего поспешного ухода со склада Риччи.

Доктор протягивает мне бутылку антибиотиков, а Эмилио переводит инструкции: три раза в день, во время еды.

— И это всё?

— Есть что-то ещё, мисс Мэттьюз? — спрашивает Эмилио, пока Доктор переходит к моей руке, рана на которой выглядит значительно менее инфицированной, чем у Данте.

— Но он будет в порядке? — Я смотрю на Данте, крепко спящего в кровати. Цвет его лица совершенно ненормальный; он не похож на себя.

— Ему просто нужно отдохнуть, мисс Мэттьюз.

Мне следовало назвать это чушью. Но два дня я позволяла им говорить мне, что всё будет хорошо, пока нетерпеливо ждала, когда Данте поправится, вернётся ко мне. Как-то это не совсем то счастливое воссоединение, которое я представляла. Я рада, что Данте дома, но сейчас он выглядит хуже, чем когда мы его нашли.

Как я ни стараюсь, я не могу заставить его что-либо съесть, не вырвав снова, и лекарства ни хрена не улучшили ситуацию. Большую часть времени у него даже нет сил или сознания, чтобы узнать меня, а его дыхание остаётся неровным, сердцебиение стучит в моё ухо, когда я кладу голову ему на грудь. Всё в порядке, мисс Мэттьюз. Только все не в порядке.

Если бы я только обратила больше внимания — это Эмилио первым замечает срок годности на антибиотиках. Они просрочены более чем на год. Блядь! Мутные схемы от мутного доктора.

— Затащите его в машину! — говорю я Эмилио, торопливо сбрасывая с Данте одеяла. Он весь в поту от лихорадки, которая не отпускает его, его цвет лица пепельный, как серые небеса снаружи.

— Мисс Мэттьюз, Доктор уже в пути. — Эмилио пытается успокоить меня, но я вижу беспокойство на его лице, когда он оценивает отчаянное состояние Данте.

— Нет, к чёрту этого парня. Данте нужна настоящая помощь. Затащите его в машину.

— Мы так не работаем, мисс Мэттьюз. Это усложнит обстоятельства.

— Смерть Данте усложнит обстоятельства, а теперь давай эту грёбаную машину, Эмилио. Я больше не просить не стану! — Я знаю, что груба, но попрошу прощения у Эмилио позже. Не будет прощения ни для кого, если Данте умрёт у меня на руках. — Пожалуйста, — добавляю я, мой голос умоляющий.

Эмилио бросает последний взгляд на Данте и кивает, подзывая охранников, чтобы помочь донести Данте до машины, его тело безвольно свисает между ними как мёртвый груз. О боже, держись!

— Выйди! — говорю я Карло, когда добираюсь до машины, уже ждущей на подъездной дорожке. Он смотрит на Эмилио в поисках указаний, но старший мужчина просто кивает и позволяет мне сесть за руль, отрегулировав сиденье, чтобы я могла достать до педалей.

Было бы разумнее взять с собой кого-то из них, но я никому не доверяю везти меня туда, куда мне нужно. К чёрту их секреты и теневых врачей, есть только один человек, которому я доверяю его жизнь.

Поэтому я везу Данте к нашему детскому терапевту, доктору Картер — она была нашим семейным врачом ещё до моего рождения и всегда относилась ко мне с добротой. Я знаю, что у неё много вопросов, но она их не задаёт. Отчаяние на моём лице так же очевидно, как и смутная ложь, которую я ей говорю, чтобы придумать прикрытие. Мой парень попал в драку, мы думали, что рана заживёт нормально.

Пропустив очередь из ожидающих пациентов, доктор Картер сама кладёт Данте в больницу, отправляя меня ждать в дурацкую приёмную с слишком белыми стенами и садовыми журналами, которые зачитаны до дыр.

Нет никаких форм для заполнения. Эмилио пообещал уладить всё с административной стороны, гарантируя, что полиция не вмешается. Я знаю, что это будет нелегко, но выздоровление Данте важнее, чем грёбаная бумажная волокита.

После суматошной поездки — лавируя в трафике, как в реальной игре Grand Theft Auto (за вычетом травм невинных гражданских) — комната кажется слишком тихой, бессмысленной. Я расхаживаю взад-вперёд, беспокойная.

Есть только один человек, которого я хочу видеть, но доктор Картер говорит мне, что я не могу его увидеть, сначала ей нужно переделать швы Данте и правильно промыть рану.

Она выходит и говорит мне, что кусок плоти уже сгнил, и ей придётся его вырезать. Инфекция отравляла его тело и у него был сепсис. Я не знаю, опасно ли это, но она сказала, что очень. Бля, бля, бля.

— Делайте, что нужно, — говорю я ей, продолжая расхаживать, как только доктор снова исчезает за серыми распашными дверями.

Поиск последствий от сепсиса не успокаивает меня, оно пугает меня ещё больше. Дерьмо, это плохо.

Последняя рекомендация доктора — позвонить кому-нибудь, ради меня. На мгновение я замираю, не уверенная, будет ли моё сообщение уместным, но я всё равно отправляю его. Нет никого другого, кому я могла бы позвонить.

Несмотря на то, что я готовлюсь к определённому отказу, они отвечаютя еду.

Когда доктор Картер наконец впускает меня в палату, где держат Данте, я падаю на стул рядом с его кроватью, закрывая лицо руками. О боже!

Он выглядит как дерьмо, такой слабый, такой бледный — как пустой сосуд. Различные трубки отходят от его тела, а аппарат ровно пищит рядом с кроватью, будто я в какой-то серии «Анатомии страсти». Но это не телевизор, это реальная жизнь, это Данте. Меня ломает видеть его таким.

— Он поправится? — спрашиваю я, пододвигая стул ближе, чтобы держать Данте за руку.

— Его тело перенесло много травм, но он должен поправиться. Слишком рано говорить с уверенностью. Его органы всё ещё не затронуты, это хорошие новости. Ты привезла его вовремя, едва, но вовремя. Теперь всё, что мы можем сделать, — это ждать, пока лекарство сделает своё дело и его тело исцелится.

Опустив голову, я издаю напряжённый вздох, сдерживая усталые слёзы.

— Даника, во что ты ввязалась? — Доктор кладёт руку мне на плечо.

— Я справлюсь.

— Даника... — Она выглядит готовой прочитать мне лекцию всей жизни, её добрые глаза полны беспокойства.

— Нет, пожалуйста. Не сейчас.

— Ладно. Постарайся немного отдохнуть, — говорит мне доктор, выходя, и я просто киваю, не намереваясь слушать её совет.

Когда Адира появляется 27 минут спустя, я безумно благодарна видеть, как кудрявая Богиня идёт ко мне с распростёртыми объятиями, прижимая меня, будто мы старые друзья. Она была единственным человеком, которому я могла позвонить, единственной, кто не будет задавать слишком много вопросов, на которые я не могу (или не хочу) отвечать.

— О, Даника, дорогая, — это всё, что она говорит, но этого достаточно, чтобы я сдалась, рухнув в эмоциях, которые отказываются больше сдерживаться.

— Я не хочу быть одна, — говорю я ей, пропитывая рубашку Адиры всеми слезами, которые я сдерживала.

— Всё в порядке, я здесь для тебя. — Она садится на диван и жестом приглашает меня присоединиться. Больше ничего не говоря, я кладу голову ей на колени, сворачиваясь в маленький клубок, моё тело обвивается вокруг её.

— Он не может умереть, пожалуйста, пожалуйста... Я люблю его, Адира. Я действительно люблю его.

— Я знаю, детка, я знаю.

Пока Адира гладит меня по волосам, я наконец позволяю себе погрузиться в беспокойный сон, полный кошмаров, от которых я позже помню только чувство, но не содержание.

Она всё время говорит мне, что всё будет хорошо, и я искренне надеюсь, что в её пророчестве есть доля правды.

Не чувствуется, что всё хорошо.