Потерянный

Данте

Время идёт, но я не знаю, в каких единицах. Из-за повязки на глазах невозможно отличить день от ночи. Есть только тьма — тьма и растущий дискомфорт.

Иногда я забываю, где я, в другие разы я забываю себя. Но то, о чём я никогда не забываю, — это моя миссия добраться до Даники. Она единственный маяк света во тьме, который заставляет меня бороться.

Я всё ещё привязан к этому чёртову стулу, удерживаемый в плену каким-то неизвестным врагом по какой-то неизвестной причине. Хотя у меня есть подозрения о том, что происходит.

Они оставляют меня в живых, но едва. Только вода. Недостаточно. Далеко не достаточно. Жажда в горле горит почти так же ярко, как и ноющие части моего тела. Моя рана на плече нуждается в медицинской помощи, она пульсирует, но похитители обращают на меня мало внимания.

Как долго я здесь? Я не знаю. Достаточно долго, чтобы я несколько раз обмочился, любая просьба о туалете игнорируется, как и остальные мои потребности. Но это наименьшее из моих проблем.

Я громко вздыхаю, когда холодная вода попадает мне в лицо, ещё один стакан, который лучше было бы отправить в горло, но вместо этого я отчаянно пытаюсь вылакать любые капли, которые могу, лишь бы утолить эту жажду. Но недостаточное количество только делает меня ещё более жаждущим.

— Чего вы хотите? — взываю я в тысячный раз, с трудом сглатывая.

Нет ответа.

Оглушительная тишина заставляет мысли в моей голове кричать громче, поскольку отчаяние циклически проходит через моё тело снова и снова.

— Зачем я здесь? — снова пробую я, лишь бы заполнить тишину.

Наконец, другой голос искрит, как уголёк во тьме, лишь ненадолго — мимолётный, но ощутимый.

— Chiedi a tuo fratello 12, — просто говорит человек, бросивший воду в лицо, снова закрывая за собой дверь, прежде чем я успеваю сформулировать какие-либо дополнительные вопросы.

Я кричу ему вслед, я хочу большего, но нет больше ответов. Снова тишина. Но на этот раз в тишине есть новая информация для обработки, подтверждение подозрения, которое я должен был принять гораздо раньше. Но я не хотел, чтобы это было правдой; я хотел другого объяснения.

Грёбаный Лука. Мне следовало знать лучше, чем позволять ему управлять дилерским центром. Он подводил меня так много раз, но я всегда давал ему ещё один шанс. В конце концов, он мой младший брат. Я хотел защитить его от всей грязи нашего бизнеса, от нашего отца… Какая наивность. Никого здесь нельзя было защитить.

Наш отец никогда не был ласковым, особенно после смерти матери. Я не уверен, что он вообще когда-либо хотел детей. Он сделал это для неё. Никто не планировал, что великого жестокого босса оставят одного воспитывать двоих маленьких детей. Поэтому он и не стал. Он привёз своих родителей из Италии присматривать за нами, и всё, мы его почти не видели. Он был из того поколения, где детей должно быть видно, но не слышно.

Лука был слишком мал, когда умерла наша мать — всего семь лет. Он не помнит, как было раньше, или так говорит. Мне только исполнилось 10. Я помню, каково это — чувствовать поддержку, быть любимым безоговорочно. У неё была самая красивая улыбка...

Наш отец не проявлял большого интереса к Луке. Конечно, он регулярно избивал его, избивал нас обоих. Дисциплина была для него очень важна. Но кроме этого, он позволял Луке бегать на свободе и заниматься любыми проделками, какими тот хотел.

У меня никогда не было такой роскоши. Не было времени быть ребёнком. В один момент я был нескладным 16-летним с непредсказуемыми прыщами и мечтами однажды быть в группе, а в следующий я молча стоял и смотрел, как мой отец выкалывает глаза какому-то парню за то, что тот не заплатил ему вовремя.

Три года более отвратительных вещей, чем я хочу помнить, а потом стало хуже, потом на меня легла роль того, кто выкалывает глаза. Никакие 19 лет на этой земле не могли подготовить кого-либо к этой роли; никакой возраст не мог. Пусть по имени я и родился Фера, но кровь, пульсирующая в моих венах, всегда была со стороны матери — я всегда это подозревал.

Не то чтобы это имело какое-то значение. Выбор был прост: либо выплывешь, либо пойдешь ко дну. И если бы я позволил нам утонуть, мы бы все оказались в океане с грузом, привязанным к телам. Но нужно было так много принять, слишком много. Вся ответственность. Бизнес. Долги. Распри. Бесконечная борьба за власть с другими семьями... Я хотел убежать, но знал, что если я это сделаю, они придут за всеми нами.

Почему всё это возвращается ко мне сейчас? Потому что грёбаный Лука. Я снова пытаюсь искать ему оправдания, пытаюсь оправдать то, чему нет оправданий. Может, я слишком много ему спускал? Он больше не ребёнок; он не может винить в этом нашего отца.

Луке было 16, когда умер наш отец, без прыщей и пробивающий себе путь по городу, не обращая внимания ни на чей авторитет. Ему было абсолютно всё равно. Свои юные годы он провел, совершая поджоги и разрушая всё вокруг, а к двадцати годам его выходки дошли до того, что мне вместе с Эмилио приходилось вытаскивать его из тюрьмы чаще, чем хотелось бы помнить. И он каждый раз обещал, что это в последний раз, что он усвоил урок, что теперь будет другим. Каким же я был глупцом, что верил хоть единому слову этого самовлюбленного ничтожества.

Лука не знал, насколько жесток был наш отец. Мне было всего пять, когда я впервые увидел, как Дон Фера-старший убивает человека голыми руками — нашего дядю, главу семьи. Хотя для меня это не имело смысла, я уверен, что у нашего отца были свои причины. Тогда я никогда не мог понять, что заставляет человека хотеть задушить собственного брата. Но теперь понимаю.

— Cazzo 13! — ругаюсь я шёпотом.

Хотя я не знаю, кто мои похитители, у меня такое чувство, что всё это как-то связано с пропавшими деньгами, скорее всего, через нить, которой является аура эгоистичного хаоса Луки.

Но я ничего не могу сделать, я не могу двигаться. Всё, что я могу, — это надеяться, что кто-то придёт за мной, но как они вообще начнут понимать, как меня найти? Обычно я тот, кто приходит за другими, а не тот, кого спасают. На Луку уж точно нельзя положиться...

Может, мне следовало рассказать Эмилио об украденных деньгах. Но я хотел быть уверенным, хотел сначала поговорить с Лукой. Я не знал, кому могу доверять. Может, теперь Луиджи выступит вперёд... Но я знаю, что это маловероятно. Ему платят за молчание.

И так время идёт. Не быстро, не медленно. Неизмеримо.

Я теряю сознание время от времени, покрытый собственной мочой и кровью, которая высохла до твёрдых хлопьев, которые мне отчаянно хочется чесать, но я не могу дотянуться.

Часть меня всё ещё хочет бороться, добраться до Даники. Но большая часть меня знает, что во мне больше не осталось борьбы.

Рыцарь подвёл свою Королеву.

С каждой проходящей минутой я всё глубже погружаюсь в тёмную бездну, которая зовёт меня, как сирена несчастного моряка.

Я не знаю, как долго я ещё смогу оставаться в сознании. Привлекательность забвения сильна — не чувствовать больше боли, не позволять своему разуму бегать по бесконечным кругам, которые никуда не ведут; я Сизиф, толкающий валун вверх по холму снова и снова, только чтобы он снова скатывался вниз, без надежды на спасение.

Последний разговор с Даникой до сих пор прокручивается у меня в голове, снова и снова, вытесняя даже те события, которые привели к моему плену. Мне уже всё равно на разгадку всей тайны, на поискипочему. Уже не важнопочему мой собственный брат продал меня, иликак...

Всё, что имеет значение, — это то, что я подвёл Данику... ещё до того, как они схватили меня. Она доверила мне свое сердце, свою душу, а я обошелся с ней ничуть не лучше, чем те люди, на которых я клялся никогда не быть похожим.

Так много сожалений... Я должен был быть более терпеливым. Я должен был лучше общаться, вместо того чтобы обращаться с ней как с ребёнком, отбирая у неё свободу воли и говоря с ней так, будто она не самая ценная вещь в моей жизни (которой она и является). Если бы да кабы… но уже слишком поздно. Прошлого не воротишь.

Хуже всего — не знать, что происходит за этими стенами. Иногда я слышу снаружи людей, шаги... но кто знает, реальны ли они или мой разум медленно погружается в безумие. Эта комната может быть где угодно.

Но я не знаю, что случилось после того, как они меня забрали, сколько моих людей было убито. Я не знаю, удалось ли Данике уйти или её тоже забрали. Я не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь снова живыми — и именно эта мысль пронзает мне сердце, как маленькому ребёнку, который впервые в жизни смотрит «Бемби».

Это всё моя вина. Что-то подобное должно было случиться. Как наивно с моей стороны было думать, что я могу оградить Данику от деловой части, просто завернуть её в вату и обезопасить. Это никогда не было в моей власти. Я должен был сжечь всю империю дотла уже много лет назад, империю, которую я никогда не просил и никогда не хотел. Какой в ней смысл, если всё, к чему она когда-либо вела, — это к ещё большим смертям, ещё большей боли?

Мои мысли кружатся в водовороте, готовом утопить меня в тот момент, когда я отпущу.

Мысль о том, чтобы утонуть, заманчива, о, так заманчива. Блаженство, тишина — было бы так легко.

О, Даника. Прости, Tesoro.