Вместо ответа брат и сестра переглянулись между собой. Разговор этот шёл у них без единого слова, одними глазами, и длился он секунды три: она спрашивала, он взвешивал, оба спорили и оба уступали, всё разом и молча.

У близнецов, похоже, имелся собственный язык взглядов, недоступный остальному миру. Потом Вениамин слегка кивнул, и Варвара заговорила, глядя всё туда же, в борт повозки.

— Стражник этот из молодых, — голос её звучал ровно. — Нас с братом развели по разным крыльям сразу, мужское и женское, так у них заведено. И в первый же день он поставил мне условия. Либо я буду его, либо он устроит мне «сладкую жизнь», — она изобразила пальцами кавычки, и в этом жесте было довольно много злости. — Я отказалась. Тогда он решил не ждать и взять силой, прямо в коридоре у прачечной. Я вырвалась и убежала. А вечером он подошёл к решётке и пообещал, что всё равно всё случится, следующей же ночью, и что выбора у меня не будет. В его смену все двери открываются. Он это сказал спокойно, понимаете? Не грозил даже. Как о погоде говорил.

Она замолчала, сглотнула и продолжила уже по-деловому, будто отчитывалась о проделанной процедуре:

— Тогда мы с братом придумали эту схему. Перекинуться парой слов на прогулке нам всё же удалось, двор-то общий. Наперстянку протащила ещё с воли, она у меня была спрятана хорошо — в складках платья. Убивать мы не хотели. Доза была чётко выверена, я в травах разбираюсь, это моя часть лекарского дела: брат режет и шьёт, я по зельям и отварам.

Мотив понять было можно — девичья честь. Но убийство? Очень скользкий и спорный момент…

— Стражник должен был слечь. На пару недель, не больше, — поддержал её брат.

— Отлежался бы, поднялся, а там глядишь и позабыл бы про меня: таким, как он, быстро становится не до охоты, когда собственное сердце напомнит о себе. А почему ему становилось всё хуже, я не знаю, — Варвара помотала головой, и впервые за весь рассказ в её голосе прорезалась растерянность. — Я ночами считала и пересчитывала. Доза не могла его убить. Не могла.

Я немного помолчал, выдерживая нужную паузу. Гладышев тоже не спешил раскрывать секрет.

В целом, я узнал, что хотел. И решил не винить этих двоих за отравление, у них не было иного выбора — начальник тюрьмы или кто другой в этом гиблом месте не стал бы заступаться за девушку. Однако следовало обозначить им жёсткие правила, чтобы такого никогда не повторилось на моих землях.

— А хуже ему становилось вот почему, — наконец заговорил я. — Не предусмотрели вы одного: тюремный лекарь увидел слабое сердце и стал лечить его от сердца. Той же самой наперстянкой. Ваша доза вышла из него за две недели, как ты и рассчитала. А казённые капли капали дальше.

Услышав это, Варвара на миг замерла. По её лицу прошла целая череда выражений, от неверия до ужаса, и закончилось всё тем, что она прикрыла глаза и медленно выдохнула.

А вот брат её взял и рассмеялся.

— Лекарь, — выговорил он сквозь смех. — Казённый лекарь! Нас месяц держали в яме за душегубство, которое совершал их собственный лекарь, с записью в журнале. Варя, ты слышишь? Мы дозу неделю считали, по крупице вымеряли, чтобы, упаси боги, не убить. А убивал его всё это время человек за казённое жалованье. Мы ещё и виноваты остались!

Варвара молча пихнула брата локтем в бок, и по отработанности движения было понятно, что делает она это далеко не в первый раз.

— Отсмеялся? — спросил я, и голос мой согнал остатки улыбки с его лица быстрее пощёчины. — Тогда слушайте оба внимательно, потому что повторять не буду.

Повозка катилась по темнеющей дороге, Гладышев рядом со мной делал вид, что дремлет, и по тому, как неподвижно он держал голову, было ясно, что не пропускает ни слова.

— Я предоставлю вам работу, — начал я. — Работать будете бесплатно до тех пор, пока не отработаете долг полностью, всю тысячу сто двадцать. Точный срок обговорим в поместье, когда вы своими глазами увидите фронт работ и я пойму, чего вы оба стоите в деле. У меня санаторий, работа будет лечебная, по вашему прямому ремеслу, так что в грязи копаться не заставлю.

Оба кивнули, и я продолжил:

— Дальше. Если возникнут какие-то конфликты, с кем угодно, хоть с пациентом, хоть со егерем, хоть с самим государем, вы идёте и говорите мне. А не решаете сами. Никакой самодеятельности я не потерплю. Один раз она уже стоила вам месяца карцера, при том, что была она, замечу, выверена до крупицы. А если таковая повторится, отправитесь обратно в темницу, и вот тогда уже без выкупа. И последнее. Старшая по лекарской части у меня Елизавета Павловна, целительница. Её слово в лечебных делах выше моего, привыкайте к этому сразу.

Оба близнеца слушали меня молча, не перебивая. Варвара смотрела на меня в упор, Вениамин чуть в сторону, но по развороту его плеч было понятно, что каждое слово он взвешивает и складывает про запас.

— И работать вы будете под началом людей, которым я доверяю, — добавил я. — Присматриваться к вам будут, это тоже поймите правильно. Доверие в моём доме зарабатывается делом, зато и стоит оно потом дорого.

Они снова понятливо кивнули.

— Если сбежите, — продолжил я, — я передаю долговые записки властям, и на вас снова начинается охота. Всё понятно?

Оба кивнули на этот раз одинаково коротко, одним движением на двоих.

— А потому, я думаю, вы и сами понимаете, что побега вашего я не боюсь, — я чуть улыбнулся. — К тому же, если властям немножко заплатить, найдут они вас довольно быстро, с помощью тех же магов. Проверять не советую, розыскное дело в Империи поставлено лучше лекарского, вы уже в этом убедились.

По лицам близнецов было видно, что обратно в тюрьму они не хотят и что месяца карцера им хватило с головой на всю оставшуюся жизнь. Варвара первой отвела взгляд и кивнула ещё раз, уже спокойнее. Вениамин помедлил и последовал за сестрой, а потом они снова обменялись тем самым безмолвным взглядом, и на этот раз в нём читалось что-то похожее на перемирие.

Про себя я подвёл и деловой итог. Тысяча сто двадцать рублей за двух сильных целителей с готовой выучкой в год, когда мне предстоит наполнять людьми четыре новых корпуса — это сделка, за которую в моей прошлой жизни премировали бы весь отдел. Риски от обоих я видел ясно, но эти были из тех, что лечатся справедливым отношением. Людей, которых так сильно обманули, крепче всего привязывает честность.

Остаток пути до города проехали в молчании. На ночь мы заехали в Саратов и сняли гостиницу, четыре номера на одном этаже.

За ужином в общей зале близнецы ели так, что становилось понятно, чем кормят в карцере, и я велел подать им вторую перемену, не спрашивая. Гладышев тем временем взялся за близнецов по-своему: расспрашивал про учёбу, про практику, про то, кого и от чего доводилось лечить, и с каждым ответом кивал всё одобрительнее. К концу ужина эти трое уже спорили о свойствах болотного багульника, и по горячности спора я понял, что с новыми работниками профессор поладил.

— Утром на повозке доедем уже до моих земель, — объявил я, когда с едой было покончено. — К ночи будем на месте.

— А почему не на поезде? — спросил Вениамин.

— В праздники поезда не ходят, машинисты чтят богов вместе со всеми. Так что только на повозке. Но перед этим заеду кое-куда, у меня в городе осталось одно дело.

Утром, ещё до общего завтрака, я отправился в лавку артефактора. Она находилась за городом, на отшибе, в приземистом доме за глухим забором, и со стороны больше походила на кузню, чем на магазин. Внутри всё было по-прежнему: полки с латунными коробами, верстак под лампой, запах масла и озона. Хозяин поднял голову от верстака и встретил меня довольно тепло, как встречают выгодного и необременительного покупателя.

— Господин Дубровский! Какими судьбами в наших краях? Как крыса?

— Разрядилась, — ответил я. — На пару недель её хватило. Ярина была довольна, зверь как живой, а тут заряд пропал, и всё. Лежит теперь себе камнем на полке.

— Это не беда, дело поправимое, — артефактор нырнул под прилавок и выложил передо мной плоскую коробку. В гнёздах, ровными рядами, лежали металлические цилиндрики размером с напёрсток, и от каждого едва ощутимо тянуло запасённой силой. — Магические батареи, вот эти мощнее прежних. По два рубля каждая, и каждой на месяц хватит. Вставили, повернули — и бегает ваш зверь дальше.

— Что ж вы в тот раз их не предложили? — поинтересовался я.

— А вы и не спрашивали, — развёл руками хозяин, и в его лице не было ни тени смущения.

— Понятно, — усмехнулся я.

Торговая логика этого мира ничем не отличалась от моего прошлого: базовый товар подешевле, расходники подороже. Профессионалов такого рода я уважал и в прежней жизни, что не мешало мне торговаться.

— За десяток положена скидка, любезный. Восемнадцать рублей за всё.

— Девятнадцать, и я покажу, как продлить каждой батарее жизнь на неделю, — мгновенно отозвался артефактор.

— По рукам.

Слово своё он сдержал тут же: показал, как перед установкой прогреть цилиндрик в ладонях и повернуть в гнезде на четверть меньше положенного. Заряд от этого тёк медленнее, зато дольше.

— Давайте десять штук. И скажите, — я понизил голос, несмотря на то, что в лавке, кроме нас, не было ни души, — пришло ли к вам то, что должно было?

— А как же.

Артефактор полез под стол, пошуршал там и протянул мне листок. Обычный лист бумаги, сложенный несколько раз, потёртый на сгибах, с дорожной серостью по краям. Я взял его в руку, и уголки листка сразу же ожили: шевельнулись мне навстречу, приподнялись и прильнули к пальцам.

И тут я окончательно понял, что он полностью выполнил свою задачу.

— Не разворачивали? — спросил я артефактора, не отрывая взгляда от листка.

— Пытался, честно, — ответил он без малейшей заминки. — Но не дался. Уголок отогну, а он обратно складывается да ещё и норовит по пальцу съездить. Ну а что вы хотите, я человек любопытный, ко мне вещь странная приползла под дверь, сама, ночью. Я сперва думал, мышь скребётся, свечу зажёг, гляжу, а по полу лист бумаги ползёт, сложенный, и прямиком под мой верстак. Улёгся там и затих, как у себя дома. Как тут не поглядеть, сами рассудите.

— Так я же просил вас в письме придержать любопытство.

Вместо ответа он снова пожал плечами. И правду про него говорят — чудаковатый человек.

Зато честный. Это его качество меня почти обезоружило, но вывод я сделал ровно обратный. Доверять ему важные вещи больше не стоит.

Я отсчитал плату за батареи, забрал коробку, убрал листок во внутренний карман и вернулся в гостиницу.

Вся обратная дорога до дома прошла на удивление спокойно. Близнецы отсыпались по очереди, привалившись друг к другу, причём очерёдность эту они соблюдали без единого слова, по одному им ведомому расписанию. Оживились оба только под вечер, когда повозка вкатилась в мой лес и дорога пошла между высоких сосен.

— Деревья, — вдруг сказал Вениамин, глядя по сторонам. — Они же расступаются. Я весь день на дорогу смотрю, барон, не мог ошибиться. Впереди просвет уже, а подъезжаем — и он шире. Это как?

— Это мой дом, — ответил я. — Привыкайте. Здесь многое устроено иначе, и со временем вы увидите много интересного. А что не увидите, о том не спрашивайте, целее будете.

Вениамин кивнул, но глаза его продолжали ощупывать лес до самых ворот. Любопытство в этом парне сидело глубже страха, и я пока не решил, записывать это в достоинства или в риски.

К ночи повозка вкатилась в ворота поместья. И дом встретил нас тёплыми окнами, Степаном на крыльце и Пушком, который вылетел откуда-то с водостока и с разбегу занял своё законное место у меня на плече.

— Наконец-то! — заверещал он мне прямо в ухо. — Я тут чуть с тоски не облез! Степан твою кашу богам так и не отдал, между прочим, стоит и стоит… А это кто такие? Ух ты, одинаковые! Так, а почему их двое и они одинаковые? Это выгоднее выходило?

— Потом объясню, — мысленно пообещал я.

Я представил Степану брата и сестру, без подробностей.

— Выдели им отдельные комнаты в гостевом крыле, — распорядился я. — Баню затопи, одежду чистую подбери по росту. И накрывай на стол, все с дороги голодные.

Степан окинул близнецов одним цепким взглядом, всё про них понял по стёртым запястьям, ни о чём не спросил и увёл обоих в дом с той спокойной деловитостью, за которую я ценил его больше всего.

Пушок увязался следом, свесившись с перил, и до меня ещё долго доносился его мысленный комментарий про то, что одинаковых людей надо было брать со скидкой.

Сам же я поднялся в кабинет, отпёр потайное отделение стола и убрал листок туда, к самым важным бумагам. Прежде чем закрыть дверцу, я секунду помедлил, и листок на прощание шевельнул уголком.

— Отдыхай, сотрудник, своё задание ты отработал сполна.

Ужин накрыли поздний, но со всем радушием, на какое был способен Степан после разлуки с хозяином.

Близнецы спустились к столу уже чистые, отмытые, в свежей одежде, и перемена оказалась разительной. Варвара из серой арестантки превратилась в ту самую красивую брюнетку, которую я угадал ещё во дворе острога, только теперь это было видно всем. Вениамин, причёсанный и выбритый, сделался похож на молодого земского врача.

Держались оба скованно, ели поначалу осторожно, но тепло дома брало своё, и к середине ужина плечи у обоих понемногу опустились. Варвара то и дело касалась пальцами чистой скатерти, будто проверяла, не мерещится ли, а Вениамин, поймав мой взгляд, впервые за два дня улыбнулся без злости.

Лиза познакомилась с ними прямо за столом. Расспрашивала она умело, по-лекарски. Близнецы отвечали поочерёдно, перебивая и поправляя друг друга на каждой мелочи.

— Три года при уездной больнице состояли, — говорил Вениамин.

— Три с половиной, — поправляла Варвара.

— Три, Варя. Полгода ты проболела.

— Я проболела, а больница стояла? Значит, три с половиной.

По этим поправкам Лиза, судя по её глазам, узнала о близнецах больше, чем из всех ответов вместе взятых.

Потом она наклонилась ко мне, благо сидела рядом, и тихонько шепнула:

— Силы в них довольно много, Сева. В обоих. Я такое чувствую, когда рядом сижу. Хорошее будет подспорье.

— За тем и вёз, — так же тихо ответил я. — Присмотрись к обоим ближе, без спешки. Мне понадобится твоё слово о каждом, прежде чем подпускать их к пациентам.

— Хорошо, — кивнула Лиза.

А после ужина я позвал Гладышева в мой кабинет.

Там я зажёг лампу, задёрнул штору и только после этого повернулся к гостю.

— Простите, что так поздно, Тимофей Петрович, и что с дороги не даю отдохнуть, — начал я. — Но есть одно дело, которое я давно хочу с вами обсудить и всё откладываю. Потому что начинать этот разговор не хотелось. А надо бы.

— Не томите, — его глаза зажглись знакомым любопытством.

Я выдержал паузу, подбирая слова. Признаваться в таком было тяжелее, чем торговаться со смотрителем.

— Помните, я показывал вам два камня? И вы тогда сказали: никого сильного с ними наедине не оставлять.

— Помню, — медленно проговорил он. — Такое не забывается, господин Дубровский.

Лицо Гладышева при этих словах сделалось серьёзным. Любопытство из глаз никуда не делось, но поверх него легла та собранность, с какой он утром слушал пульс умирающего стражника.

— Так вот, — я выдвинул ящик, развернул холстину и снова положил камни на стол, между нами. Два зелёных омута тускло блеснули в свете лампы, и мне показалось, что они нас приветствовали. — Наедине с ними остался я сам. И теперь хочу от них избавиться.