Нам палуба — ложе, кольчуга — как брат,

И нет для ватаги дороги назад.

Заставы пылают, ревёт страшный бой,

Но я возвращусь, моя радость, живой.

К пороховщикам я пришёл с утра, и меня встретили с распростёртыми объятиями — потому что работа у них встала и надо было на ком-то сорваться.

— Кормчий! — заорал Гнус от ручья. — Иди сюда, полюбуйся на своё войско! Мы тут который день дерьмо через сито протираем!

— Не дерьмо, а зелье.

— Зелье было, когда оно сухое было. — Гнус подошёл, вытирая руки о порты. Босой, в одной рубахе, весь в серой пыли. — А теперь оно мокрое, липкое и воняет, как утопленник. Бес его в сито мнёт, Рыжий мнёт, я мну — а оно из сита не лезет, оно там сидит и издевается.

Я поглядел. На колоде стояло сито, конским волосом плетённое, и Рыжий давил через него мокрую пороховую кашу деревянной лопаткой. Каша шла нехотя, комками.

— Густо мешаете, — сказал я. — Воды больше лей. Чтоб как тесто на оладьи, а не как на пироги.

— Так поплывёт же.

— Не поплывёт. Продавил — оно ляжет червячками, подсохнет и станет комом. Ком потом ломать будете.

Рыжий молча долил воды из ковша, перемешал и продавил снова. Каша прошла сквозь сито и легла на доску мокрыми жгутами.

— О, — сказал Рыжий.

— Что «о»? — обиделся Гнус. — Ты почему сразу так не сделал?

— Ты не говорил.

— А сам-то?

— А я не знал.

— Вот все вы такие, — Гнус развёл руками, обращаясь к небу. — Один не знал, другой не сказал, а Гнус три дня спину гнёт.

Бес засмеялся. Он сидел на корточках у второй доски и ломал руками уже подсохший ком — тот крошился, рассыпаясь на неровные зёрна.

— Ярик, — сказал он. — Ты одно объясни. Мы это зелье мололи в пыль, ты сам велел: мельче, мельче, чтоб как мука. Мы намололи. А теперь мы эту муку мочим, продавливаем и сушим обратно в крупу. — Он поднял ком и потряс им. — Ты уж определись, чего тебе надо. Мука или крупа?

— Крупа.

— Так на кой мы мололи⁈

— Затем, что крупу нельзя сделать, не намолов муки, — сказал я. — Слушайте, объясню один раз.

Я присел к костру, где у них тлели угли, и подгрёб щепкой две дорожки: одну из пыли, другую — из подсохшего зерна.

— Гляди. Вот мука.

Я поднёс уголёк.

Пыль занялась вяло. Огонь пополз по дорожке медленно, лениво, чадя, и до конца дорожки дошёл не сразу.

— А теперь зерно.

Уголёк к зерну.

Пыхнуло разом. Вся дорожка вспыхнула в один миг, коротким злым выхлопом, и осталась только полоска гари да дым.

Троица молчала.

— Вот, — сказал я. — Мука горит медленно, потому что огню между пылинок хода нет: они слежались, воздуха в них нет. А зерно лежит горкой, и промеж зёрен воздух. Огонь по этим щелям проскакивает и поджигает всё зараз.

— И в трубе так же? — тихо спросил Бес.

— И в трубе так же. Мука будет толкать медленно, а зерно ударит. Той же горстью, а вдвое сильнее.

Гнус присел на корточки и уставился на выгоревшую дорожку.

— Стало быть, — сказал он, — мы всё это время дурью маялись? Мы ж брёвна на муке рвали!

— На муке. И меру нашли на муке.

— И что?

— И то, что мера теперь никуда не годится, — сказал я. — Сыпанём на зерне столько же — и разорвёт нам ствол к лешему. Значит, всё сначала.

Гнус застонал и лёг на спину прямо в песок.

— Кормчий, — сказал он в небо. — Ты меня в могилу сведёшь.

— Не своди счёты раньше времени. Всё сначала — это не с самого начала. Мы теперь знаем, как считать, знаем, на чём считать и знаем меру. Просто пойдём от малого вверх, а не наугад.

— От малого вверх, — повторил Бес. — Голова, а сколько «малого»?

Я вытащил из-за пазухи деревянный черпачок с ручкой, что Дубина вырезал вчера вечером

— Вот. Ложка. Всё, что сыплем, сыплем ею и только ею. Не горстью, не ковшом, не «на глазок». Ложкой.

— А почему?

— Потому что горсть у тебя одна, а у Рыжего другая. И вчерашняя горсть у тебя не та, что сегодняшняя. А ложка всегда одна и та же. Насыпал ложку — записал. Разнесло бревно — записал. И в другой раз повторишь ровно то же самое.

Гнус сел.

— Ложка, — сказал он. — Кормчий, ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты в бабий струмент кладёшь смерть человечью. Мыслимо ли: ложкой погибель мерить.

— Мыслимо. Чем ровнее мера, тем меньше своих ляжет.

— Ох, — сказал Гнус. — А красиво прозвучало. Про струмент — это я хорошо сказал, надо запомнить.

Зернили до вечера. Продавливали кашу через сито, сушили на досках под солнцем, ломали подсохшие комья руками.

Потом просеивали. Крупное — обратно в замес, мелкая пыль — тоже обратно. Оставалось зерно с просяное размером, серое, шершавое на ощупь.

Я взял горсть, растёр в пальцах.

— Хорошее, — сказал я.

— Хорошее? — Гнус подскочил. — Слыхали, братцы? Кормчий похвалил! Запишите день, я его отмечать буду каждый год!

К вечеру рвали брёвна.

Первое взяли на одну ложку. Хлопнуло вяло, чурку выкинуло на десяток шагов. Второе — на полторы: ударило крепче, чурка ушла шагов на двадцать, бревно устояло. Третье — на две.

Ити вашу мать, громыхалки! — послышался голос Щукаря. — В могилу меня сведёте своими пробами! Да тебе пора уж давно, старый! — огрызнулся Бес с ухмылкой. Вас всех переживу вам назло! — огрызнулся Щукарь под смешки деревни.

От взрыва последнее бревно развалило вдоль, а чурку унесло так далеко, что искали её втроём и нашли в кустах.

— Стоп, — сказал я. — Дальше не идём. Это наш верх по дереву. Записываем: полторы ложки — работает, две — рвёт дерево.

— А железо? — спросил Бес.

— А железо крепче. Стало быть, полторы для него мало, а сколько много — узнаем только на нём.

— И как узнаем?

— Осторожно. Начнём с полутора, потом по четверти прибавлять. И стоять при этом никто рядом не будет.

Солнце садилось. Мы сидели вчетвером у костра, на песке, и никуда не спешили. Порох сох на досках, брёвна лежали разнесённые, работа кончилась.

Рыжий притащил котелок с ухой — стащил у баб, не иначе. Ели по очереди, одной ложкой, потому что вторую никто с собой не взял.

— Голова, — сказал Бес. — Спросить хочу.

— Спрашивай.

— Вот сделаем мы твою трубу. Пожжём Глебовы заставы, реку откроем. Дальше что?

Я подумал.

— Дальше торговля. Хлынов встанет, поля вспашем, к зиме будем с хлебом. Купцы к нам сами пойдут, потому что мы у Глеба всё отняли и вся река через нас.

— Это я понял, — сказал Бес. — Я не про то спрашиваю. Я спрашиваю: а тебе-то это на что?

Гнус перестал жевать.

— Как это — на что? — спросил он. — Жить хорошо. Всякому надо.

— Не всякий ради «жить хорошо» с князем воюет, — сказал Бес. — Жить хорошо можно и тихо. Взяли бы серебро, разошлись, купили себе по двору в разных городах — и живи. А он вот это всё затеял. Две сотни ртов, войско, трубы железные. — Он поглядел на меня. — На что тебе, Ярик? Ты ж не за куны это делаешь. Куны у тебя и так есть.

Тут они все на меня уставились.

Я поглядел на реку. Она уходила за поворот и в ней отражалось небо.

— Я вам скажу, — сказал я. — Только не смейтесь.

— Не будем, — сказал Гнус.

— Будешь.

— Ну буду. Но потом буду.

— Мне надоело бегать, — сказал я. — Я прибился к Гнезду и первое, что со мной было, — меня хотели скинуть за борт. С тех пор мы всё время от кого-то бегаем. От князя, от заставы, от голода. Прячемся по протокам, живём в лесу, вздрагиваем от каждой лодки на воде. И всякий раз ждём, что придёт кто-то с дружиной и скажет: это моё, кланяйся и плати.

— Так оно всегда было, — сказал Гнус.

— Вот именно. И будет, пока мы слабые. — Я подобрал камешек, бросил в воду. — Я не за куны это делаю, Бес. Я хочу место, где нам не надо будет ни у кого спрашиваться. Где своя земля, свой хлеб, свои стены и такая сила, что всякий, кто придёт с дружиной, сперва подумает. И где детей не забирают в холопы, а бабы не воют, когда с реки чужой парус видят.

Помолчали.

— Город, — сказал Бес.

— Город. Который сам себя защитит.

— А потом?

— А потом ещё один. И ещё. — Я поглядел на него. — Вся эта река, Бес, от истока до устья, могла бы жить иначе. Не под князьями, которые её доят и режут, не под степняками, а сама по себе. Мы уже начали, только сами не заметили: Хлынов, лесные, Устье, что нам обязано. Дальше — как пойдёт.

Гнус присвистнул.

— Кормчий, — сказал он с уважением. — А ты не мелко берёшь.

— Мелко брать смысла нет. Мелкого всякий оберёт.

Бес выудил из котелка последний кусок рыбы, съел и вытер руки о песок.

— Ну, стало быть, будет город, — сказал он легко, будто речь шла о завтрашней погоде. — Талан у тебя, Голова, здоровенный. Я как тебя увидал, так и понял: за этим держись, этот далеко пойдёт.

— А ты бы всё одно держался, — заметил Гнус. — Тебе деваться некуда.

— Мне-то? Мне везде дорога. Я бродник, я вольный.

— Ага. Вольный. Который день за Кормчим ходишь.

— Так за компанию.

— Вот и я за компанию, — сказал Гнус. — Слышь, Ярик. Ты когда свой город построишь, ты мне там лавку дай. Хорошую, на торгу, чтоб посерёдке. Буду сидеть, товар продавать и всем врать, что я тебя учил порох делать.

— Дам.

— Правда?

— Правда. Только на лавке напишу: «Гнус. Врёт с утра до вечера, торгует честно».

Бес заржал так, что вспугнул уток на том берегу.

— Обидно, — сказал Гнус. — Но справедливо.

Костёр догорал. Порох сох на досках, и над рекой уже висел туман.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Завтра пыжи. И банник резать.

— А это ещё что? — насторожился Гнус.

— Завтра узнаешь.

— Кормчий, вот за это я тебя и… — Гнус махнул рукой. — Ладно. Давайте уж прибирать.

Я пошёл к Хлынову. За спиной Гнус что-то доказывал Бесу, Бес хохотал, Рыжий молчал.

Мои друзья. Единственные, кому я мог сказать про город и не услышать в ответ, что я сумасшедший.

* * *

Наутро я принёс к костру ворох войлока — весь, какой нашёлся в Хлынове. Дарья отдала со скрипом, поминая, что из этого можно было бы валенки свалять, а я ей на это отвечать не стал, потому что сказать было нечего.

— Резать, — велел я. — Кругляшами.

— Это на что? — Гнус повертел кусок войлока. — Подстилки, что ли, шить?

— Пыжи.

— А пыж — это чего?

Я сел на бревно и начертил на песке трубу. За это время я эту трубу нарисовал раз двадцать.

— Вот ствол. Вот сюда, в самое дно, ложится зелье. Сверху пойдёт ядро. Так?

— Так.

— А теперь думай, — сказал я. — Ядро у нас литое. Оно круглое, да не идеально: где раковина, где шов от формы. И садится оно в горло каморы плотно, а всё же щели остаются. Что будет, когда зелье полыхнёт?

Гнус подумал.

— Толкнёт ядро.

— Толкнёт, а заодно найдёт эти щели и попрёт в них.

— Ну и что? — Гнус пожал плечами. — Пусть себе прёт, ядро-то всё одно вылетит.

— Вылетит. Только вполсилы. — Я ткнул прутом в чертёж. — Огонь, который просочился мимо ядра, ушёл впустую. Он не толкает, он свистит вперёд и всё. И чем шире щель, тем больше уходит впустую. Мы с вами тут ложками зелье мерим, зерно сушим, брёвна рвём — а половина силы уйдёт в щель с волос толщиной.

— Так, а что делать-то?

— Затыкать. — Я поднял войлочный кругляш. — Перед ядром вбиваем вот это. Он мягкий, он под ударом сядет и растечётся по горлу, забьёт все щели. И огню деваться будет некуда.

Бес взял кругляш, помял в пальцах.

— Как пробка, — сказал он.

— Как пробка. Ядро — камень, оно ляжет как ляжет. А войлок мягкий, он под всякую кривизну подберётся.

— А не сгорит он? — спросил Рыжий. — Огонь-то прямо под ним.

— Сгорит. Он и должен сгореть, он одноразовый. Ему надо продержаться один удар сердца — покуда ядро с места стронется. Дальше уже неважно.

— И оттого его мочить надо, — добавил я. — Сухой вспыхнет раньше времени, а мокрый продержится и выйдет вслед за ядром.

— Ага, — сказал Гнус. — Стало быть, мы тут кругляшки режем, чтобы огонь не жулил.

— Именно. Огонь, Гнус, он как ленивый работник: где щель, туда и утечёт, лишь бы не работать.

— Знакомая порода, — согласился Гнус.

Бес взял войлок, приложил к нарисованной трубе.

— А впритирку резать?

— Впритирку. Даже чуть больше, чтоб входил с натугой. Пыж должен сидеть плотно, иначе огонь его обойдёт по краю.

Резали весь день. Дубина выточил из дерева круглое лекало, по нему и резали — обвёл, вырезал ножом, откинул в кучу. Работа была тупая, и оттого языки чесались у всех.

— Кормчий, — сказал Гнус часу на втором. — А вот скажи. Отчего у тебя всё выходит так, что сперва одна вещь, потом к ней вторая, потом к ним третья? Вот труба. Ладно. К трубе зелье. Ладно. К зелью зерно. К зерну ложка. К ложке пыж. Конца этому будет?

— Не будет.

— Как это не будет?

— Так. Всякая вещь тянет за собой другую. Сделаешь пушку — понадобится лафет. Сделаешь лафет — понадобится, на чём его возить. Понадобится возить — понадобится дорога. — Я отложил очередной кругляш. — Так и живём.

— Тьфу, — сказал Гнус. — А я думал, доделаем — и отдохнём.

— Отдохнём. На том свете.

— Вот всегда ты так, — Гнус вздохнул. — Спросишь человека по-доброму, а он тебе про тот свет.

Бес хмыкнул, не поднимая головы от работы.

К вечеру пришёл Дубина — принёс то, что я заказал с утра.

— Держи, Кормчий. Всё, как велел, хоть и не пойму, на что.

Три шеста, каждый длиннее ствола на добрый локоть. На конце одного — деревянная колодка, обмотанная овчиной шерстью наружу и накрепко прихваченная сыромятиной. На втором — колодка гладкая, по размеру канала. Третий с плоским набалдашником.

— Вот это, — я поднял первый, с овчиной, — банник.

— Банник? — переспросил Гнус. — Который в бане живёт?

— Который ствол моет. — Я показал. — Отстрелялись — суём его внутрь мокрым и прогоняем до дна. Он собирает нагар и гасит всё, что там тлеет.

— А чего там тлеть-то будет?

— Пыжа кусок. Обрывок тряпки. Крошка зелья, что не сгорела.

— И что с того?

Я поглядел на них троих.

— А то, что если оно тлеет, а ты сверху сыплешь новое зелье, — оно вспыхнет прямо тебе в руки. И заряжающий останется без рук и без лица. Или без головы, если повезёт.

Гнус перестал улыбаться.

— Оттого банник — не блажь, — сказал я. — Оттого он первый в порядке, всегда, без исключений. Отстрелял — вымыл. Даже если некогда. Особенно если некогда.

— Понял, — тихо сказал Бес.

— Дальше. — Я поднял второй шест. — Прибойник. Им гоним пыж и ядро до самого дна. Не колотим со всей дури, а давим и подбиваем, ровно. Кто будет лупить, как сваю, — того я сам от расчёта отставлю.

— А третий?

— А третий — на всякий случай. Если ядро застрянет — выбивать.

— А оно застревает? — насторожился Рыжий.

— Бывает. Ядро не по калибру, или ствол нагрелся, или пыж встал криво. Тогда его надо вытолкнуть, и вот тут начинается самая поганая работа на свете: стоять у заряженного ствола и стучать.

Помолчали.

— Кормчий, — сказал Гнус. — Ты хоть иногда говори что-нибудь весёлое. А то у тебя всякая вещь кончается тем, что кто-то без головы остался.

— Такое дело, Гнус. Оно и есть без головы, если по уму не делать.

Я подобрал прут и начертил на песке порядок — по цифрам, слева направо, как чертят план.

— Слушайте и запоминайте, потому что это вы будете вбивать в расчёты наших пушек. Порядок такой. Первое: банник, ствол вымыт. Второе: мера зелья ложкой, ровно столько, сколько сказано, и ни на волос больше. Третье: пыж, забить прибойником до дна, плотно. Четвёртое: ядро, закатить и подбить, пока не сядет в горло. Пятое: шилом прочистить затравку, чтоб канал был чистый и до зелья доставал. Шестое: затравочное зелье туда, самое мелкое, что есть. И только потом фитиль.

— Долго, — сказал Бес.

— Долго. Со временем будет быстрее, но порядок не поменяется никогда. Ни одно действие через другое. Ни одно пропустить нельзя.

— А ежели в бою некогда? — спросил Бес. — Ежели на нас идут?

— Тем более. — Я поглядел на него. — Запомни это, брат, и другим передай. В бою нельзя торопиться у ствола. Ошибся у ствола — умер сам, и весь расчёт с тобой, а пушка встала. Лучше выстрелить трижды и точно, чем пять раз наспех и без головы.

Бес медленно кивнул.

— А шило почему медное? — спросил вдруг Рыжий.

Я обернулся. Рыжий держал в руках медное шило, которое я принёс с утра, и разглядывал его.

— Ты железным попробуй в затравку сунуть, — сказал я. — Железо о железо чиркнет — искра. А внизу под ней зелье.

Рыжий положил шило на бревно.

— Понял, — сказал он.

— Вот и славно. Медь искры не даёт. Оттого всё, что лезет внутрь ствола, — медное или деревянное. Никакого железа.

Гнус поглядел на разложенную у костра оснастку: банник, прибойник, выколотку, ложку, шило, кучу войлочных кругляшей. Помолчал.

— Кормчий, — сказал он наконец. — А ведь мы с этой штукой как с дитём малым носимся. Мыть её, кормить с ложечки, укладывать по порядку.

— Так и есть.

— И чуть что не так — она нас убьёт.

— И это так.

— Дитё, — сказал Гнус. — Чисто дитё. Только вырастет — всех перебьёт.

— Затем и растим.

Он покрутил головой и взялся резать следующий пыж.

* * *

Собирать пошли всем Хлыновом.

Тайну мы берегли как могли, да только тайна эта была ростом в полтора аршина и весом в шесть пудов, а такое в кармане не унесёшь. К распадку в тот день сошлись все, кому по делу и кому без дела: мастера, увечные, пороховщики, детвора. Бурилом пришёл и встал у края, скрестив руки. Волк устроился на камне. Даже Дарья с Улитой явились под предлогом, что несут обед, а обед этот потом два часа стоял нетронутый.

Посреди распадка на козлах лежал сердечник — гладкое дубовое бревно, выточенное Щукарём по мерке, с намотанной на него ветошью. Рядом, на подкладках, — казённик с выточенной по кругу ступенькой спереди и с чёрным зевом каморы.

А вокруг, на расстеленной дерюге, лежали полосы. Каждая — в полтора аршина, с оттянутыми на скос краями. Каждая полоса ковалась по лекалу Щукаря, пока не легла как надо.

— Ну, — сказал Микула, оглядев всё это. — С богом.

— С которым? — уточнил Гнус из-за спин.

— С любым, лишь бы помог.

Полосы клали по одной.

Первую Микула с Архипом уложили на сердечник и подвели задним концом к ступеньке казённика. Легла. Щукарь тут же сунулся, поглядел вдоль, прищурив глаз, и заворчал:

— Криво.

— Где криво?

— Тут. На палец в сторону ушла. Двигай.

Двигали. Клали вторую — Щукарь опять глядел вдоль, опять ворчал. Третью. Четвёртую.

К пятой стало ясно, что старик не зря ел свой хлеб. Полосы ложились скос к скосу, шов в шов, и между ними не проходило лезвие ножа.

— Дед, — сказал Архип с уважением. — Как ты их так посчитал?

— А чего считать, — Щукарь пожал плечами. — Клёпку я всю жизнь тешу. Тут разница одна: у бочки клёпка широкая, а у тебя железка узкая. Наука та же.

Когда легла последняя, десятая, ствол стал стволом.

Он лежал на козлах, тёмный, тяжёлый, и по всей длине его шли ровные линии стыков. Сердечник внутри, казённик сзади. Всё это держалось на честном слове и на верёвках, которыми Дубина примотал полосы поверху.

— Красиво, — сказал Бурилом от края. — Только рассыплется.

— Рассыплется, — согласился Микула. — Оттого сейчас и будем вязать.

Обручи лежали в стороне, восемь штук. Микула клал их в горн по одному.

— Слушай сюда, — сказал он всем разом, и голос у него стал такой, каким командуют в бою. — Сейчас работа пойдёт быстрая и злая. Обруч выхватываем белым. Пока несём — он остывает. Пока садим — остывает. Просядет — сядет мимо, и всё насмарку. Стало быть: никто под руку не лезет, никто не орёт, все стоят где стоят. Вода — вот тут. Клещи — вот тут. Кто мне под ногу попадёт, того я сам в горн суну.

Толпа отступила на шаг.

Первый обруч раскалили добела.

Микула выхватил его клещами и быстро понёс. От обруча шёл жар, который я чуял за пять шагов. Архип шёл рядом со вторыми клещами. Они подвели обруч к казённой части, к тому самому месту, где полосы садились на ступеньку, — там держать надо было крепче всего.

— Держи!

Накинули. Обруч сел на полосы — с натугой, потому что кован был меньше ствола, — и они его добили, загоняя на место, пока железо не схватилось.

— Вода!

Прон, стоявший наготове с ведром, окатил обруч.

Зашипело так, что пар накрыл всех, кто стоял ближе.

А потом железо заговорило.

Оно застонало. Заскрипело натужно, будто в стволе кто-то ворочался и не мог выбраться. Обруч, остывая, сжимался, и этот скрип шёл по всей длине ствола, отдавая в дерево козел. Полосы под ним садились друг к другу, вминались в ступеньку казённика, и было в этом звуке что-то живое.

На поляне стало очень тихо.

— Слышите? — тихо сказал Щукарь.

— Слышим, — отозвался Бурилом.

— Так дерево не скрипит, — сказал старик. — И бочка так не скрипит. Это железо жалуется.

— Не жалуется, — сказал я. — Обнимает.

Скрип стих. Микула подошёл, потрогал обруч тыльной стороной ладони, потом взялся, попробовал качнуть.

Обруч не шелохнулся.

— Сел, — сказал кузнец, и по лицу его расползлась дурная счастливая улыбка. — Намертво сел! Некрас, второй в горн!

Дальше пошло одно за другим.

Второй обруч сел рядом с первым, вплотную — казённую часть мы вязали втройне, там всё давление. Третий. Четвёртый лёг на середину ствола, пятый и шестой — ближе к дулу.

Работали как один человек. Некрас с пацанами держали жар, Хвощ, сменяя их, качал меха своими каменными руками. Прон подавал воду. Ждан подтаскивал обручи от наковальни, хромая, но не отставая. Кувалда бил колотушкой, и бил он лучше всех, потому что бил ровно и не уставал.

Третьяк всякий раз оказывался там, где нужны были вторые руки.

К шестому обручу мужики уже не сдерживались. Ватага орала при каждом «вода!», а когда железо начинало скрипеть, все замолкали и слушали.

— Оно поёт, — сказал кто-то в толпе.

— Оно ругается, — поправил Гнус. — Я по голосу слышу.

Седьмой. Восьмой.

Последний Микула сажал сам, оттеснив всех. Он подвёл его к самому дулу, посадил, добил колотушкой и, не дожидаясь Прона, схватил ведро и окатил.

Ствол зашипел в последний раз.

И замолчал.

Микула стоял над ним, тяжело дыша, весь в саже, с обгоревшей бородой, и глядел на своё железо.

— Всё, — сказал он.

Ствол лежал на козлах. Восемь обручей темнели по нему поперечными кольцами, между ними шли швы полос — и швов этих было уже не разглядеть, будто их и не было никогда.

Микула провёл ладонью вдоль — от казённика к дулу.

— Кормчий, — сказал он. — Поди сюда.

Я подошёл. Он взял мою руку и приложил к стволу.

Железо было тёплое. Плотное. И не было в нём ни зазора, ни щели, ни живого места — единый кусок, будто его так и отлили целиком.

— Монолит, — сказал я.

— Чего?

— Цельный, говорю. Как из одного куска.

— Вот, — Микула кивнул. — Я про то и хотел сказать, да слова не подобрал.

Потом выжигали сердечник.

Дуб внутри занялся, и ствол превратился в трубу с огнём. Он загудел, потянул воздух, и из дула повалил густой дым, а из затравочной дырочки в казённике потянулась тонкая струйка.

— Дымит, — сказал Гнус. — Как из печи.

— Как из трубы, — сказал я. — Она и есть труба.

Горело долго. Дерево выгорало изнутри, оседало углями, и Некрас с Первушей выгребали золу длинным крюком. Потом чистили банником, что мы сделали накануне, — драли нагар, мочили, драли снова.

К сумеркам ствол был чист.

Мы его подняли, поставили дулом вверх. Внутри чернел ровный канал, уходящий вглубь, а там, в глубине, сужался в горло каморы.

Я поглядел в него сверху.

И вдруг понял, что смотрю в то самое дуло, с которого начнётся всё. Река. Заставы Глеба. Города, которых ещё нет. Всё, о чём я говорил вчера парням у костра и во что они, кажется, поверили больше меня самого.

— Кормчий, — окликнул Бурилом. — Ты чего застыл?

— Ничего, Атаман. Гляжу.

— И что видишь?

Мы опустили ствол на козлы.

— Много всего, — сказал я. — Завтра ставим в лафет.

* * *

Ставили наутро.

Дубинина колода лежала на берегу, у самой воды, — здоровенный дубовый комель, выбранный изнутри жёлобом. Под нею — круг из плах, надетый на шкворень, и шкворень тот сидел в крестовине, врытой в песок по самые уши.

— На воде это в кокоры пойдёт, — объяснял Дубина, обходя своё сооружение. — А тут, на земле, я его в крестовину посадил. Чтоб как на палубе всё было. Стрелять-то с воды будем.

Ствол несли вшестером, на слегах, продетых под обручи. Шли медленно, ноги вязли в песке, и Микула на каждом шаге орал:

— Ровнее! Не роняй! Уронишь — ногу оттяпает!

Опустили в жёлоб.

Ствол лёг и колода под ним осела в песок. Легло как влитое: Дубина мерил не раз и не два, и жёлоб принял железо всей длиной, без зазора.

— Скобы!

Скобы Микула ковал накануне. Вышли они широкие, кованые из полосы, с проушинами. Их накинули поверх ствола накрест, продели в отверстия в колоде и заклинили снизу дубовыми клиньями, забив кувалдой до отказа.

— Крепче бей, — командовал Дубина. — Тут слабину дашь — она у тебя выпрыгнет.

Забили. Ствол сидел в колоде накрепко. Я налёг плечом, попробовал качнуть — не шелохнулся.

— Теперь тяжи.

Тяжи вязали сзади: две толстые верёвки от хвоста колоды, крест-накрест, к кольцам на крестовине. Слабину дали в аршин.

— На воде так же будет? — спросил я.

— Так же, только в кокоры вязать, — сказал Дубина. — Она отскочит, тяжи натянутся и удержат. Как жеребец на привязи, я ж тебе говорил.

— Проверим — узнаем.

— То-то и оно, что проверим, — проворчал он. — Всё у тебя проверяется на людях.

Клин под казённую часть подгоняли долго. Прон возился с ним, примеряя так и эдак: забил поглубже — ствол задрался, выбил — опустился.

— Кормчий, — сказал он наконец, вытирая пот. — Оно ж на палец забьёшь, а дуло вон куда уходит. Тут и малым движением всё меняется.

— В том и дело. Оттого клин — самая тонкая работа во всём расчёте. Стрелять будет Хвощ, а куда — решать вам обоим.

Прон посмотрел на клин уже иначе с новым уважением.

К полудню на берег потянулись люди. Никто их не звал, но такое разве утаишь. Пушку тащили Хлынов, и пол деревни это видело.

Я дал им поглядеть недолго. А потом развернулся к берегу.

— Все назад, — сказал я. — За яр.

Толпа недовольно загудела.

— Кормчий, дай поглядеть!

— Мы тихонько!

— Мы отсюда!

— За яр, — повторил я. — Все. До единого. Кто останется — сам виноват. И вообще, хорони вас потом! А ну живо за яр!

— Да чего там страшного-то?

— А того, — сказал я громко, чтоб слышали задние, — что эта штука сегодня стреляет впервые. И я не знаю, что она сделает. Может, кинет камень, а может, разорвёт железо, и вот эти обручи полетят во все стороны, как ножи. Кому охота поглядеть на такое вблизи — стойте, я не держу.

Берег опустел скорее, чем я думал.

Люди уходили за яр, оглядываясь, — забирались на склон, устраивались за гребнем, откуда видно получше. Улита увела баб с детьми, покрикивая на отстающих. Дарья уходила последней и всё оборачивалась.

Волк со своими встал на полдороге, у самой кромки яра.

— Дальше не пойду, — сказал он. — Мне отсюда видно.

— Тогда ляг, когда фитиль запалим.

— Лягу.

Бурилом с места не двинулся.

— Атаман.

— Не гони, Кормчий. — Он стоял, скрестив руки. — Я эту затею с тобой начинал, я и погляжу.

— Я тебя не за тем берёг.

— А я тебя не спрашиваю. — Он отошёл шагов на двадцать, к камню, и сел. — Вот тут сяду. Довольно с тебя?

Спорить с ним было бесполезно.

Берег опустел. Осталась колода с железом, куча припаса рядом и одиннадцать человек.

Хвощ сидел у колоды на своей подстилке. Прон стоял с клином. Кувалда держал прибойник.

Они глядели на пушку и на меня.

Я подошёл к колоде и положил ладонь на ствол. Железо было тёплое от солнца и гладкое.

Потом повернулся к своим.

— Артиллеристы! — рявкнул я и широко ухмыльнулся. — Слушай мою команду!

* * *

Конец.

Спасибо вам за интерес!

Следующий том по ссылке: https://author.today/reader/631222