Не плачь, ненаглядная, слёз не роняй,

Иду за хабаром в неведомый край.

Ты тянешь кудель при неровной свече,

А недруга сабля звенит на плече.

Я бежал и знал, что этого быть не может.

Зелье на воздухе не рвёт. Насыпь горкой, поднеси огонь — оно пыхнет столбом, зашипит, дымом задавит полберега, но не ударит. Чтобы ударило, ему нужна теснота. Стены, которые не пустят огонь вон и заставят его рвать наружу всей силой.

Значит, эти трое нашли куда его засыпать и заткнуть. Паразиты.

Ноги несли сами, песок уходил из-под подошв, а в голове раскладывалось поганое. Я знал, что делает такое с человеком, который стоял слишком близко. Оторванные пальцы. Посечённая рожа. Глаза.

За спиной топотало — бежал не я один. Ближе всех молотил ногами Клещ, за ним кто-то из новых, дальше стучал сапогами Волк, и голос его я слышал сквозь свой хрип:

— Куда⁈ Стой, дурень, куда лезешь без железа!

За поворот я вылетел первым — и встал.

Все трое паразитов были живы.

Стояли посреди поляны в десятке шагов от того, что осталось от бревна. Чумазые, оглушённые, но целые. Шапка у Гнуса съехала на ухо, Рыжий тряс головой, будто ему воды в ухо налили, а Бес глядел на бревно и не двигался вовсе.

Бревно лежало у ручья. Вернее, лежало то, что от него осталось. Полую сухую колоду, что мы таскали на дрова, развалило вдоль. Щепа была разбросана веером по песку, кора клочьями, а шагах в тридцати, у самой воды, торчал забитый в мокрый песок деревянный чурбак.

Я выдохнул. Потом набрал воздуху, но орать не стал.

— Живые?

Гнус повернулся ко мне. Глаза у него были круглые, а голос вышел вдвое громче нужного:

— Кормчий! Оно стрельнуло!

— Вижу.

— Да не просто, а прям рвануло! — Он шагнул ко мне, размахивая руками. — Оно чурку выплюнуло! Мы её забили намертво, я сам обухом заколачивал, вот такую, в две ладони! А оно её вышибло и вон куда всадило! Это ж сколько будет? Тридцать шагов? Сорок?

На поляну вываливались остальные. Клещ встал рядом со мной, поглядел на бревно и присвистнул. Волк подошёл с топором в руке, оглядел щепу, троих чумазых, чурбак в песке — и опустил топор.

— Это они, что ли, балуются? — спросил он.

— Они.

— А я, дурак, бежал, — Волк сплюнул. — Думал, Глеб пришёл.

— Так и я думал, — просипел Клещ, отдуваясь. — Я ложку бросил. Полную. Каша там осталась.

— Твоя каша не убежит.

— Она-то не убежит, а Дарья не поймёт.

Народу набегало всё больше — на поляну сыпались от котлов, лезли поглядеть, галдели. Кузнецы и Волк начали их разворачивать: все нормально и нечего здесь смотреть. Молодцы.

Я стоял и глядел на разнесённую колоду, и злость поднималась во мне, как вода в весенней протоке.

Могло убить. Разнести колоду на них, вогнать эту чурку кому-нибудь под ребро, выжечь глаза. И остался бы я без Беса, без Рыжего и без единственного человека на реке, который умеет и молчать где надо, и трепаться где надо.

— Кто придумал, поганцы? — прошипел я, делая шаг навстречу.

Троица переглянулась. Гнус спрятался за Беса.

— Ну… — Гнус поскрёб под шапкой. — Все придумали.

— Он придумал, — сказал Рыжий, кивнув на Гнуса.

— Благодарствую, предатель! Век твоей доброты не забуду! — взвизгнул Гнус и отпрыгнул еще дальше.

— Не за что.

— Я спрашиваю: как дошли до такого?

Гнус собрался и я увидел, что оправдываться он не станет — он этим гордился.

— А вот как, — сказал он. — Я тебя, Кормчий, сколько раз спрашивал: сколько зелья в твою трубу класть? А ты мне: после скажу, после скажу. А мы который день мелем и не знаем, для чего мелем. Мне что, до старости толочь и гадать? Ну и стали думать. Ты ж сам объяснял при всех: труба, зелье, ядро сверху, огонь сзади. Мы и говорим: чего гадать-то? Давай проверим.

— И на бревне проверили?

— Ага, — он показал на остатки колоды. — Она полая была, гнилая изнутри. Чем не труба? Дупло почистили, зелья на дно, чурку сверху вбили. Дырку сзади проткнули, фитиль сунули.

— Далеко отходили?

— За тот камень, — сказал Бес.

Он сказал это тихо, и по нему было видно: посчитал уже, что могло выйти. Бес считал такое быстро.

— За камнем легли, — добавил он. — Фитиль долгий брали.

Хоть за камнем и ума лечь хватило.

— И что вышло?

— С первого разу ничего, — оживился Гнус. — Пшикнуло, дым пошёл, чурка на локоть выехала и села. Мы решили, что мало сыпнули. Прибавили вдвое. Тут уже фыркнуло, чурку выкинуло шагов на пять. Мы посидели, подумали — и решили: ага! Чем больше сыпем, тем дальше кидает!

— И сыпанули втрое, — сказал я, прикидывая, почему я не слышал эти эксперименты. Вспомнил, что кузнецы начали работу и за звоном было не разобрать.

— Втрое, — согласился Гнус и развёл руками над колодой. — Оно и не выдержало.

Я подошёл к бревну и присел. Поднял щепку, повертел. Разрыв шёл вдоль, по всей длине, и лопнуло не там, где сидело зелье, а выше, где стенка была тоньше. Дерево показало свой предел.

И тут злость во мне угасла, потому что эти трое, без всякой моей науки прошли ту дорогу, по которой я собирался вести их сам. От «горит» к «рвёт». От «рвёт» к «толкает». И дальше — к тому, что толкает тем сильнее, чем больше сыплешь, но и рвёт тоже.

А главное — они сделали то, до чего я, умник с двумя жизнями за плечами, не додумался.

Испытывать надо не на железе. Железо у нас одно, куётся неделями, и портить его пробами — дурость. А брёвен в этом лесу столько, что рви хоть каждый день по одному.

Я поднялся.

— Гнус.

— Ну?

— Ты дурак.

Гнус скис.

— Ты дурак, — повторил я, — потому что мог остаться без рук и без глаз. И я бы остался без вас троих. Ещё раз затеете такое без меня — сниму с зелья и поставлю коз пасти. При всех говорю, чтоб слышали. Ясно?

— Ясно, — буркнул Гнус.

— А теперь второе.

Я оглядел поляну. Народ стоял вокруг и слушал, и троица моя стояла посреди — уже с тем видом, с каким провинившиеся ждут, когда кончится порка.

— Вы трое сделали умную вещь, — сказал я. — Такую умную, что мне бы самому до неё додуматься, да не додумался.

На поляне стало тихо. Гнус приоткрыл рот.

— Это как? — осторожно спросил он.

— А так. Мне надо знать, сколько зелья в дело класть. Много положишь — разорвёт железо, мало — плюнет и всё. Узнать это можно только пробой, а пробовать на самой трубе нельзя. Она у нас одна, её долго делают, и если я её разнесу, мы останемся ни с чем. — Я показал на колоду. — А вы мне нашли, на чём считать. Дерево слабее железа: где бревно лопнуло, там железо ещё стерпит. Значит, будем рвать брёвна и по ним считать.

Гнус поглядел на Рыжего. Потом на Беса. Потом расправил плечи и поправил шапку.

— Слыхали? Умную вещь сделали!

— Слыхали, — сказал Рыжий. — И что ты дурак — тоже слыхали.

— Так это отдельно.

Народ засмеялся, и тут сквозь толпу протолкался Бурилом.

Атаман шёл не спеша — бежать он себе не позволял никогда. Дошёл, встал над колодой, оглядел щепу. Прошёл к воде, нагнулся и выдернул из песка тот самый чурбак. Повертел в руках. Обернулся, прикинул глазом от бревна до воды.

— Кормчий, — сказал он. — Тридцать шагов.

— Тридцать.

— И эта чурка, — Бурилом взвесил её на ладони, — из гнилого бревна вылетела. От горсти зелья.

— Почти.

Бурилом посмотрел на чурбак и спросил то, что должен был спросить:

— А из твоего железа? Камнем?

— Дальше, Атаман. Много дальше.

Атаман помолчал.

— Эх, посмотреть бы как оно будет, — сказал он, улыбаясь.

— Покажу как доделаем.

— Вот тогда и поговорим. — Он бросил чурбак Гнусу, тот поймал. — А вы, соколы, ещё раз тут без Кормчего рванёте — я вас сам в бревно забью и подожгу. Оба конца.

— Нас трое, — уточнил Гнус и, на всякий случай отошёл ещё чуть дальше.

— Тем теснее будет.

Бурилом развернулся и пошёл к котлам, а толпа за ним потянулась. Волк уходил последним, оглянулся на бревно и покачал головой:

— Кормчий, ты хоть понимаешь, что твоё зелье теперь весь Хлынов знает?

— Зелье и раньше знали. Не знают, во что мы его зарядим.

— Так и я не знаю, — сказал Волк. — И, скажу тебе честно, начинаю бояться.

Он ушёл, а я остался с троицей на разгромленной поляне.

— Ну, — сказал Гнус, отряхиваясь. — Так что, Кормчий? Рвём брёвна дальше?

— Рвём. Только теперь по уму, а не как вам в голову стукнет.

— А по уму — это как?

— С мерой, — сказал я. — С записью. И с моим глазом.

* * *

Собрал я их у Пахомовой печи, потому что тут была и глина, и огонь, и место, где сидеть.

Пришли все, кого звал. Пахом сел на свой чурбак у круга — по-хозяйски, он тут был дома. Дед Онисим с внуком Первушей примостились на бревне, дед шапку с головы снял и держал на коленях. Дубина притащил свой инструмент и точил его, слушая вполуха. Пороховщики устроились у стены навеса: Гнус развалился, Рыжий сел ровно, Бес — на корточках, спиной к стене. Тумак с Кувалдой пристроились с краю.

— Дело такое, — начал я. — Мне нужны камни. Круглые, как яблоко, и все до единого одного размера. Тяжёлые, а главное — чтоб от удара не рассыпались. И надо их не десяток. Надо много больше.

Тишина.

— На кой? — спросил Пахом.

— Кидать.

— Куда?

— В людей. Далеко и сильно.

Пахом отёр руки о передник и посмотрел на меня тем взглядом, каким глядят на человека, от которого уже однажды получили по голове.

— Я знал, — сказал он. — Я как тебя увидал, так и знал, что добром не кончится. Кормчий, ты пойми. Я горшечник. Ты ко мне с камнями пришёл. Это к каменотёсу.

— Нет у нас каменотёса. И камня годного нет. А был бы — тесать шары вручную мы будем до второго пришествия. Мне их сотни надо, Пахом, я не шучу. И быстро.

— А галькой чего не кидать? — подал голос Рыжий. — Галька круглая, готовая. Её на отмели бери да кидай.

— Мелкая она, — сказал Бес, не поворачиваясь. — Кормчий сказал — с яблоко. Ты много такой видал?

— Видал.

— За день сколько наберёшь?

Рыжий подумал.

— Штук пять.

— А надо сотни.

Рыжий замолчал.

— Да и не годится галька, — сказал я. — Она вся разная. Одна круглее, другая с боку сплюснута, третья с трещиной. А мне надо, чтоб все были одинаковые, иначе не полетит куда надо.

— Это почему? — спросил Гнус.

— Потому что кидать будем из одного и того же. Что не влезло — не влезло, что болтается — то и полетит криво.

— А из чего кидать-то будешь? — насторожился Пахом.

— А вот про то не спрашивай.

Гончар махнул рукой: мол, знаю я тебя.

— Ну, коли тесать нельзя и галька не годится, — сказал Онисим, — то остаётся одно. Лепить.

Все обернулись к деду.

— Лепить, — повторил Пахом. — Из чего?

— Дык из глины, из чего ж ещё. Скатал шар, обжёг — вот тебе и камень.

— Дурак ты старый, — беззлобно сказал Пахом. — Глиняный шар в цельную толщину ты обожжёшь? Он у тебя лопнет, как тогда… — Он покосился на меня и не договорил. — Он у тебя лопнет. Внутри вода, ей выхода нет, она в пар и рвёт. Мы с Кормчим на горшках это уже проходили, там стенка в два пальца была, и то намучились. А тут вся середина глухая. А ежели по-нашему сделать? — спросил он у меня. — С боем да с соломой?

— С соломой он у тебя выйдет ноздрястый, как хлеб. Кинешь — он и рассыплется. — Я покачал головой. — Да и не то это, ты пойми. Обожжённая глина крепкая, да хрупкая. Черепок в руке крепок, а урони — он в куски. А мне нужно, чтоб бил и не разваливался раньше времени.

— Ну вот. Стало быть, глина отпадает.

Стало тихо. Дубина отложил тесло.

— Слышь, Кормчий, — сказал он. — А чего вы всё вокруг да около? Тебе камень нужен, круглый и одинаковый. Так тут одна дорога — лить.

— Как это лить? — не понял Первуша.

— А как воск льют. Или свинец. — Дубина показал руками. — Делаешь форму, а в неё жидкое заливаешь. Оно застыло — вынул. И сколько раз хочешь, столько и лей. Все выйдут одинаковые, потому что форма одна. Мне это дело понятное, я формы точить могу хоть сейчас.

— Дельно, — сказал я. — Только лить что?

— Ну… — Дубина развёл руками. — Что-нибудь, что жидким бывает, а потом каменеет.

— Свинец, — предложил Гнус.

— У нас его на грузила еле хватает, — сказал я. — Ты хоть знаешь, сколько свинца в сотню шаров уйдёт? Мы всё Устье скупим и без штанов останемся.

— А чего тогда есть?

И вот тут дед Онисим поднял голову.

— Известь есть, — сказал он.

— Чего?

— Известь, говорю. — Дед пожевал губами. — Мы ей печи мажем, стены белим. Она с песком да с водой смешается — и колом встаёт. Я по молодости в городище работал, там из такого раствора стены вязали. Схватится — потом хоть кувалдой бей.

Я подобрался. Вот оно.

— Схватится, — согласился Пахом. — Только раствор — он для клади, чтоб камень с камнем держал. А сам по себе он слабый. Ты из него шар слепи — он у тебя от щелчка треснет.

— От щелчка? — Онисим нахмурился. — Ну, может, и треснет. Хотя тут глядя как замешать.

— Как ни мешай.

Старики уставились друг на друга.

— А я тебе говорю — глядя как! — Онисим встал. — Мой мастер сказывал, был раствор, которым южане не то что клали, а лили. Целыми стенами лили. И стоят те стены поныне, а стоят они, почитай, тыщу лет.

— Брехня стариковская, — отрезал Пахом.

— Может, и брехня. — Онисим сел обратно. — А только он и рецепт называл. Он говорил: они в известь толкли жжёный кирпич.

Пахом открыл рот.

Потом закрыл и медленно повернулся к своей печи, где на досках сохли миски.

— Жжёный кирпич, — сказал он. — В известь.

— В известь.

— На кой?

— Того не ведаю, — честно сказал Онисим. — Мастер и сам не ведал. Говорил: так делали, и оно каменело намертво.

Пахом поднялся и захромал вокруг навеса, глядя под ноги. Все молчали.

— Не пойму, — сказал он наконец, останавливаясь. — Дед, ты мне вот что растолкуй. На кой в известь черепок сыпать? Известь с песком вяжет — это я знаю, это всякий знает. А черепок тут при чём? Он же мёртвый. Он в огне побывал, из него всё вышло. Хоть мешай его туда, хоть не мешай.

— Того не ведаю, — сказал Онисим. — Мастер и сам не ведал. Я его спрашивал, а он мне: делали так, и всё тут.

— Вот и я говорю: брехня.

— Может, и брехня. — Дед пожал плечами. — А стены стоят.

— Где они стоят? На Юге? — Пахом фыркнул. — Ты их видал?

— Не видал.

— И я не видал.

Они замолчали, глядя друг на друга.

— Ну а чего гадать-то? — подал голос Первуша. — Замесить и поглядеть. Один замес с черепком, другой без. Оба высохнут — стукнуть, да и всё.

Пахом обернулся к нему так резко, что чуть не потерял шапку.

— А ведь дело говорит малец, — сказал он. — Кормчий, слышал? Мы тут сидим, языками мелем, кто чего от мастера слыхал, — а спросить-то надо не мастера. Спросить надо камень. Сделаем два замеса, дадим схватиться и стукнем по ним обухом. Который выстоит — тому и верить.

— Три замеса, — сказал я. — С черепком, без черепка и с черепком вдвое против первого. Тогда сразу и увидим, куда идти.

— Ишь ты. — Пахом прищурился. — А ты, гляжу, эту науку знаешь.

— Знаю одну науку: не гадай, а пробуй. Всё, что можно проверить, надо проверять, а не спорить.

— Так-то оно так, — вздохнул гончар. — Только пробы эти время едят.

— Едят. Зато потом не переделывать.

— Погоди радоваться. — Пахом обернулся ко мне. — Кормчий. Ты ведь знал, куда идти. Ты не зря нас всех тут собрал.

— Я знаю, что камень можно сделать, если найти чем связать. А чем — не знал. Вот и собрал вас здесь подумать и решить.

Пахом хмыкнул.

— Хитрый ты.

— Дельный, — поправил Онисим. — Он не хитрый, он дельный. Хитрый бы сам придумал и себе славу забрал.

— И напортачил бы, — буркнул Пахом. — Ладно. Стало быть, так: известь, песок, толчёный жжёный кирпич, вода. Мешаем, льём в дубинину форму, ждём. Только я тебе, Кормчий, наперёд говорю, что с первого разу не выйдет. Тут нащупать надо, а её всякий раз наново нащупывают, потому что глина везде разная и известь разная.

— Знаю. Потому и будем пробовать.

— Погодите-ка, — сказал Бес.

Он поднялся от стены и подошёл. Взял с земли комок сырой глины, взвесил на ладони.

— Оно ж лёгкое выйдет, — сказал он. — Известь с песком — это чего? Это как камень-плитняк, не тяжелее. А ты, Кормчий, говорил, что тяжёлое надо. Чем тяжелее, тем крепче бьёт, так?

— Так.

— Ну вот. А оно у нас выйдет как пемза.

Он был прав, и я это упустил.

— Значит, надо утяжелить, — сказал я.

— Чем? — спросил Пахом.

Тут поднялся Кувалда. Он всё это время сидел молча, вертя в руках своё било, и слушал вполуха, потому что глухое ухо было повёрнуто к нам.

— ОКАЛИНА, — сказал он громко.

Все обернулись.

— Чего? — переспросил Пахом.

— ОКАЛИНА, ГОВОРЮ! — Кувалда махнул рукой в сторону распадка. — У МИКУЛЫ ПОД НАКОВАЛЬНЕЙ ЕЁ ГОРЫ! ЧЁРНАЯ, ТЯЖЁЛАЯ! И ШЛАК ЕСТЬ! ЕГО ВСЁ РАВНО В ОТВАЛ КИДАЮТ!

— Не ори, — поморщился Гнус. — Мы близко.

— ЧЕГО?

— Не ори, говорю!

— А, — сказал Кувалда потише. — Ну так окалина. Я её мету каждый день. Куда её девать, никто не знает.

Я поглядел на него.

— Кувалда, ты вторую умную вещь за день говоришь.

— А первая какая была?

— Первая — что молчал.

Мужики заржали. Кувалда тоже заржал, хотя, кажется, не расслышал.

— Годится окалина, — сказал Пахом задумчиво. — И шлак годится. Он тяжёлый, он не гниёт, огня не боится. Только крупный не бери — по крупному оно и расколется. Мелко бить надо.

— Значит, бить будем мелко.

Дубина всё это время сидел, что-то прикидывая, и наконец подал голос:

— Кормчий. С формой одна закавыка.

— Ну?

— Шар. — Он повертел в воздухе кулаком. — Форму-то я выточу, дело нехитрое. Только как я из неё готовое выну? Шар — он же круглый весь. Схватился внутри — и сидит, ни туда ни сюда. Мне что, форму колоть каждый раз?

— А разъёмную сделай, — сказал Первуша.

Все посмотрели на парня. Тот покраснел.

— Ну, — пробормотал он, — как у нас формы под лепные образки. Две половины, и в них шипы, чтоб не съезжали. Сложил, залил, схватилось — половины разнял, и вынимай.

— Ишь ты, — сказал Дубина уважительно. — А ведь верно. Шипы, значит. — Он поскрёб бороду. — Только оно к дереву прилипнет, у меня вон смола к чему хочешь липнет.

— Салом мажь, — сказал Пахом. — Или воском. Мы формы под изразцы всегда мажем.

— А заливать через что? — Дубина нахмурился. — Раскрою половины, налью в одну, накрою другой — так у меня сверху пустота останется. Пузырь.

— Отверстие сверли, — сказал я. — В одной половине, сверху. Сложил форму целиком, обвязал верёвкой — и лей через него доверху. И постукивай по бокам, чтоб воздух вышел, а раствор осел. Потом доливай, сколько уйдёт.

— А на кой-воздух гнать? — спросил Гнус.

— На то, что пузырь внутри — это дупло. Ядро с дуплом либо развалится в полёте, либо расколется прямо у нас в руках. Нам такое не надо.

Дубина покивал, уже прикидывая работу.

— Ну и последнее, — сказал я. — Мерить. Все шары должны быть одного размера, а раствор садится, значит, будут и мелкие. Как мерить будем?

— Кольцо, — сразу сказал Тумак.

Он до сих пор не проронил ни слова. Сидел с краю, слушал и глядел на землю.

— Кольцо деревянное, — повторил он. — По мерке. Прошёл шар свободно — годен. Не прошёл — велик, брак. Болтается — мал, тоже брак. Я такое дело знаю, у нас в артели так брёвна мерили под сруб.

— Вырежешь?

— Вырежу. Мне мерку дай, с чего снимать.

— Мерку возьмёшь у Щукаря, он знает.

— И вот ещё что, — Тумак поднял свою кривую руку. — Мерить должен один. Двое станут мерить — две меры выйдет, и обе врут. Пущай моё будет.

— Твоё, — сказал я. — Только уговоримся сразу: брак не жалеть. Что не прошло — разбил и обратно в замес.

— Не пожалею, — сказал Тумак. — Я в артели за это дело битым бывал, зато срубы у нас не косились.

Пахом хлопнул ладонями по коленям и встал.

— Ну, стало быть, — сказал он. — Известь жечь, кирпич жечь, окалину бить, форму точить, кольцо резать. Работы — на всё лето.

— Нету у нас лета, — сказал я.

— Знаю, — вздохнул Пахом. — С тобой, Кормчий, никогда ничего нету. Ни лета, ни времени, ни покою.

Он повернулся к Онисиму:

— Печь под известь класть умеешь?

— Умею.

— А камень белый где брать? Тут его нету.

Онисим сдвинул шапку на затылок.

— Как это нету? Есть.

Мы обернулись к нему все разом.

— Где? — спросил я.

— Дык вон, — дед махнул рукой вниз по течению. — Ниже, где яр обваливается. Там пласт наружу вышел, вода подмыла. Белый, мягкий. Я вчера ходил, глядел.

Он полез за пазуху и вытащил кусок камня с кулак.

— Отломил вот, поглядеть.

Пахом выхватил у него камень раньше меня. Достал нож, царапнул — по белому пошла борозда, на лезвии осталась пыль. Он понюхал скол, постучал камнем о камень и поднял глаза.

— Он, — сказал Пахом. — Известковый. Чистый.

— А чего ж ты молчал, дед⁈ — рявкнул Дубина.

— Дык вы про камень не спрашивали, — обиделся Онисим. — Вы про известь спрашивали. Я и говорю: известь будет. А как ей быть без камня?

Я взял камень и повертел в руках.

— Онисим, — сказал я. — Сколько там его?

— Пласт в полтора аршина, и вдоль берега тянется, докуда я шёл. А шёл я долго.

Я стоял с этим куском в руке и думал, что старику, которого никто не звал и который сам прибился к нам на пристани со словами «возьми, начальник, я печи класть буду», — этому старику я теперь должен по гроб жизни.

— Онисим, — сказал я. — Ты сегодня сделал для нашего дела больше, чем я за неделю.

Дед смутился и напялил шапку.

— Дык я ж глину искал, — пробормотал он. — Оно само попалось.

— Кто глядит — тому и попадается.

— Так, — сказал Пахом, отбирая у меня камень. — Хватит стариков хвалить, зазнается. Дед, пошли яму под печь глядеть. Первуша, тащи заступы. Дубина, точи свою форму, к вечеру нужна. Кувалда, ступай к Микуле, проси окалину, скажи — Кормчий велел. Тумак — за меркой.

Он оглядел всех, спохватился и повернулся ко мне:

— Кормчий, а ты чего сидишь?

— А я, Пахом, теперь тут лишний.

— Оно и верно, — сказал гончар. — Ты своё дело сделал: пришёл и всех перебаламутил. Дальше мы сами.