Трещит застава, стонет щит, идёт на дно княжой дозор.

Никто от нас не убежит, когда свершится приговор.

Место для работы я выбрал за перешейком, в стороне от Хлынова — распадок у ручья, куда с воды не заглянешь, а с яра не видать за ельником. Дубина за день поставил там навес, Микула перетащил туда стол, и к утру распадок уже походил на мастерскую, только без стен.

Собрались все, кого я звал. Микула с Архипом сели на бревно, Дубина точил тесло на камне, Щукарь примостился рядом и с недоверием разглядывал место — ему тут не нравилось всё, начиная с ручья. Хвощ со своими устроился рядом.

Чуть ниже по ручью, за кустами, шла своя работа. Бес, Гнус и Рыжий тёрли и мешали зелье — там стояли ступы, лежали шкуры, и оттуда несло серой.

— Кормчий! — заорал оттуда Гнус. — Мы тут насмерть провоняли! У меня уже нутро серой пахнет! Я вчера чихнул — Карасик перекрестился!

— Работай, не отвлекайся.

— Так я и говорю: работаю! Я, может, единственный на всю реку купец, который сам смерть мелет!

— Меньше говори — быстрее смелешь, — буркнул Рыжий.

Я расчистил ногой землю у навеса, взял прут и присел.

— Слушайте. Кто не понял вчера — сегодня поймёт. Мы делаем оружие. Такого нет ни у Глеба, ни у кого на этой реке.

Я провёл на земле две черты. Между ними — третья, поперёк, у самого конца.

— Вот. Железная труба. С одного конца заперта наглухо. Внутрь сыплется наше зелье. Поверх зелья закатывается круглое ядро. Сзади малое отверстие — затравка, туда огонь. Зелье вспыхивает, ему деваться некуда, и оно выплёвывает ядро вперёд. С такой силой, что тому ядру ни борт, ни щит, ни кольчуга не помеха. Летит дальше, чем стрела из лука.

Тишина в распадке стала полная. Даже у ручья перестали греметь ступами.

Микула глядел на мои каракули. Потом медленно поднял голову.

— Кормчий. — Он говорил осторожно, как говорят с больным. — Ты в кузне-то давно бывал? Ты хоть раз видал, что делается, когда в горн вода попадёт? Малая капля — а рвёт так, что углями всю рожу иссечёт. А ты хочешь зелье в железо запереть. Да оно эту твою трубу разорвёт, как гнилую тряпку. И нас с ней.

— Разорвёт, — согласился я.

— Ну вот. — Микула развёл руками. — Сам говоришь.

— Если сделать глупо — разорвёт. Мы сделаем умно.

— Мудрёно ты говоришь, — вступил Архип. Он до сих пор молчал, приглядывался. Мужик был широкий, с обожжённой шеей, и глядел исподлобья. — Я в Заречье шесть лет свой горн держал. Железо знаю. Из полос трубу собрать — оно ладно, бочку и я собрать могу. Только бочка воду держит, а ты в неё огонь льёшь. Огонь в щели пойдёт, Кормчий. Он в любую щель пойдёт, ему всё равно. И вылезет он у нас промеж полос, и порежет нас же нашим железом.

— Про щели после скажу, — сказал я. — Микула, как тебе Архип как мастер?

Кузнец поглядел на Архипа, потом на меня.

— Хороший мастер. Мы вчера поговорили, всё обсудили. Одному мне такое не сковать, а он мастер добрый, — Микула помолчал. — И зуб у него на Лобана и на Устье. Так что молчать ему сподручнее нашего.

— Архип, — я поглядел на нового. — То, что тут услышишь, стоит дороже всего, что у тебя было и что отняли. Проболтаешься — умрёшь, и не от врага, а от своих. Идёшь в дело?

Архип помолчал. Пожевал губами.

— У меня та жизнь и Лобан кузню отняли, — сказал он ровно. — Я с бабой и тремя ртами по паперти ходил и руку тянул, а руки у меня, Кормчий, — он поднял чёрные ладони, в старых ожогах, — вот эти руки. Ими сотни топоров сделаны. — Он опустил их на колени. — Молчать буду. Ты мне только дай эту твою трубу сделать и поглядеть, как она чью-нибудь башку разнесёт. Мне того довольно.

— Довольно, — сказал я. — Тогда слушай, как мы огню щели заткнём.

Я снова присел к чертежу. Стёр ладонью поперечную черту и на её место нарисовал воронку — узким концом назад, широким вперёд.

— Вот жопка нашей трубы. Только это не заглушка и не пробка. Это цельная железная болванка, кованая из одного куска. И внутри неё выбита воронка. Узкой стороной назад, к затравке. Широкой — вперёд, в ствол.

— Это на кой? — нахмурился Микула.

— Скажи мне вот что. Меха твои через что дуют?

— Через сопло. — Кузнец пожал плечами.

— А почему не просто дырой в мешке?

— Дык… — Микула запнулся. — Дык из дыры ветер во все стороны рассеется, а через сопло он в одну точку бьёт, потому и жар держит.

— Вот и тут так же. — Я ткнул прутом в воронку. — Зелье ляжет в неё кучкой. Полыхнёт — а сзади и с боков сплошное железо, деться некуда, вся сила пойдёт вперёд, узким горлом, в одну точку. И бить она будет ядру ровно в задницу, а не куда попало.

Микула смотрел на землю и молчал. Потом присел рядом на корточки. Архип придвинулся с другой стороны.

— А ядро? — тихо спросил Архип. — Ядро-то в трубе болтается. Промеж него и стенки зазор будет, туда огонь и уйдёт, вперёд ядра.

— Не уйдёт. — Я обвёл прутом горло воронки. — Ядро мы льём точно по горлу. Закатили — оно докатилось до конца и село сюда, в горло, как пробка в горлышко. Само себя и заперло. Огню вперёд ходу нет, ходу нет и назад, стало быть, остаётся ему вытолкнуть ядро вон.

Микула поднял на меня глаза и я увидел, как в этих глазах поворачивается кузнецкое соображение.

— Стало быть, — проговорил он, — самое-то страшное давление примет не труба. А болванка эта. Она ж цельная.

— Она и ядро. А полосам достанется малость.

— Ох ты ж… — Микула сел прямо в пыль. — Ох ты ж, Кормчий. Так это ж… это ж выходит…

— Выходит, — сказал я.

Архип за его спиной провёл ладонью по лицу, сверху вниз, будто умылся.

Тут-то до всех остальных и дошло.

— Погоди, — подал голос Ждан от валуна. Хромой сидел, вытянув свою половину ноги, и глядел на чертёж. — Ты, Кормчий, скажи по-простому. Оно как — с человеком-то что будет? Ежели в человека попадёт.

Я подумал, как сказать. И решил не миндальничать — этим людям вранья не надо.

— Ничего не будет, Ждан, — сказал я. — Не будет человека. Ядро в кулак, летит быстрее стрелы. Оно первого разорвёт пополам. Второму, кто за ним стоял, снесёт полтуловища. Третьему ноги. И пойдёт дальше, через весь ряд, пока не выйдет вон из другого борта. Одним ударом — просека. И щит не поможет, и бронь не поможет.

В распадке стало очень тихо. Кто-то из увечных сдавленно выдохнул. Прон разглядывал свою култышку и не поднимал головы. Третьяк со смятой скулой смотрел на меня в упор.

— Просека, — повторил Окунь. Одноглазый потрогал повязку. — В живых людях.

— В живых.

— А они что?

— А они ничего. Стоят и глядят, как их убивают, потому что дотянуться до нас не могут. Мы будем бить с трёхсот шагов, дальше их лучного выстрела.

Щукарь, всё это время молчавший, вдруг перекрестился. Потом, спохватившись, сложил пальцы и тронул оберег под рубахой — на всякий случай, чтобы и тем и другим.

— Боги спаси, — сказал он. — Кормчий, а ты часом не… — Он не договорил.

— Договаривай, дед.

— Да ну тебя. — Щукарь отвернулся. — Скажу — сам испугаюсь.

От ручья послышалось шевеление. Гнус пробрался через кусты, весь в серой пыли, и остановился с ковшом в руке.

— Кормчий, — сказал он не своим голосом. — А эта штука… она тем зельем стрелять будет, которое мы вон там мешаем?

— Тем самым.

Гнус поглядел на свой ковш. Потом на нас. Потом снова на ковш.

— Мужики, — сказал он в кусты. — Бес! Рыжий! Мы, оказывается, не зелье мелем. Мы конец света мелем.

— Мели молча, — донеслось от ручья.

— Да я ж по-хорошему! Я ж думал — горшки кидать. А тут вон оно чего… — Гнус поскрёб затылок. — Кормчий, а можно я потом это… подальше постою, когда стрелять будете? Я, конечно, храбрый, но я храбрый на расстоянии.

— Все подальше постоят, — сказал я. — Кроме тех, кто у неё стоять будет.

И поглядел на увечных.

Хвощ понял. Он всё уже понял, кажется, раньше остальных — сидел на своей подстилке, глядел на чертёж, и лицо у него было спокойное.

— Наше, значит, — сказал он.

— Ваше. Я вам обещал оружие, страшнее которого нет. Вот оно. Теперь глядите на него и решайте ещё раз, пока не поздно.

— А чего решать. — Хвощ пожал плечами. — Ты, Кормчий, одного не учёл. Ты нам страшное показываешь, а мы страшного не боимся. Мы своё отбоялись. — Он кивнул на свои култышки. — Мне вон ноги пилили, я тогда до самого нутра проорался, весь страх выкричал. С тех пор пусто.

— Так и есть, — подтвердил Окунь. — Одно скажи: она правда с трёх сотен шагов бьёт? Чтоб до нас не дотянулись?

— Правда.

— Тогда чего ж, — Окунь усмехнулся половиной рожи. — Всю жизнь до меня дотягивались. Хоть под старость постою, где не достанут.

Прон поднял голову от своей култышки:

— А заряжать её как? Одной рукой-то смогу?

— Сможете, — сказал я. — Для одной такой штуки нужна обслуга человек пять. Каждому будет своё дело, и каждое дело — под ту руку, что осталась. Про то после потолкуем.

Микула поднялся из пыли, отряхнул колени. Взял с земли обрубок полосы, повертел.

— Ладно, — сказал он. — Бес так бес, всё одно на том свете свидимся. Ты мне вот что скажи, Кормчий. Болванку эту, с воронкой, я тебе выкую. А трубу-то? Полосы у нас плоские. Я их вокруг болванки уложу — а они краями сойдутся, серединами разойдутся, и будет у меня не труба, а решето со щелями в палец.

— Вот, — сказал Архип. — Я про то и говорил с самого начала.

И тут закряхтел Щукарь.

Он поднялся, доковылял до чертежа, отодвинул Микулу локтем и уставился на землю.

— Дурни вы, — сказал он с наслаждением. — Оба дурни, и кузнецы вы, а не мастера. Вы бочку когда-нибудь видали?

— Ты, дед, полегче…

— Я те дам «полегче»! — Щукарь ткнул в чертёж. — Ты в бочке клёпку видал? Она плоская, что ли? Она с боков стёсана, вот так, наискось, чтоб одна к другой встала без щели! Клёпку тесать — тут наука, а ты полосы свои плашмя класть удумал!

Микула открыл рот. Закрыл. Поглядел на Архипа. Архип поглядел на Микулу.

— Скос, — сказал Микула.

— Скос! — торжествующе рявкнул Щукарь. — Оттянешь ты каждой полосе края на горячую, чтоб она стала не плоская, а клином. Узким внутрь, широким наружу. Тогда они у тебя в круг лягут, как влитые, шов к шву.

— А угол? — быстро спросил Архип. — Угол-то какой брать? Полос десяток по кругу — на каждую сколько скоса?

— А это моя забота, — сказал Щукарь и приосанился. — Я тебе лекало вырежу. Приложил — оттянул, приложил — оттянул. И болванку деревянную выточу, на которой собирать станете. По ней круг и выйдет ровный.

Он оглядел кузнецов сверху вниз и добавил с чувством:

— Без меня вы б тут наковали, ага. Труба из полос… Тьфу.

— Ну спасибо, дед, — сказал Микула. — Уел.

— То-то же.

Я слушал их и молчал. Всё складывалось: болванка на Микуле, полосы на Архипе, геометрия на Щукаре. Оставался последний кусок, самый неприятный.

— Дубина, — позвал я. — Ты чего молчишь?

Плотник отложил тесло. Он всё это время сидел, слушал и что-то прикидывал.

— А я, Кормчий, про другое думаю, — сказал он. — Вот выплюнет твоя дура ядро вперёд со всей дури. А сама-то она куда денется?

— И куда же по твоему разумению?

— Назад пойдёт. — Дубина поглядел на меня. — Я в бревно тесло всаживаю — и то отдаёт, а тут этакая сила. Она ж назад лягнёт, как жеребец копытом. И пойдёт эта труба по палубе гулять, покуда всех не переломает и за борт не вылетит.

— Верно думаешь, — сказал я. — Оттого труба без станка — не оружие, а погибель. И станок этот на тебе.

Дубина поднялся, обошёл чертёж кругом и присел с другого края — так, чтобы видеть трубу сбоку.

— Стало быть, лежать она должна, — сказал он. — В колыбели. Возьму дубовый комель потолще, выберу в нём жёлоб по её брюху, чтоб легла как влитая. Сверху прихвачу скобами железными, накрест. Микула, скобы скуёшь?

— Скую.

— А сзади хвост оставлю, долгий, — Дубина провёл ладонью по земле. — Упрётся в брус, в землю ли — вся дурь туда и уйдёт.

— На земле — уйдёт, — сказал я. — А на воде?

Дубина осёкся.

— Это как — на воде?

— А так. Мы её на учан поставим и с воды бить будем. Земли под ней не будет, Дубина. Под ней будет доска, а под доской сажень воды.

Плотник поглядел на меня и лицо у него сделалось скорбное.

— Кормчий, — сказал он. — А ты не хочешь эту свою дуру просто на берегу поставить? Хорошее место найдём, вкопаем…

— Хочу. Только Глеб мимо моего берега плавать не станет, он по всей реке сидит. К нему идти надо.

— Так я и знал, — вздохнул Дубина. — Ладно. Значит, так. Колоду вязать к настилу намертво не выйдет — вырвет с досками. Тут иначе надо. Тут надо, чтоб она подавалась.

— Ну-ка, — сказал я.

Дубина зачесал в бороде.

— Вот гляди. У нас лодку когда к столбу вяжут, её не насмерть тянут — веревку слабину дают, чтоб волной не оборвало. Так и тут. Колоду поставим на брусья, вдоль. Пусть она по этим брусьям назад отскочит на аршин-полтора. А сзади — тяжи и не в доску их вязать, а в кокоры, в самый костяк. Отскочит колода, тяжи натянутся и её задержат.

Он поглядел на нас, проверяя, дошло ли.

— Она как жеребец на привязи. Лягнуть лягнёт, а далеко не ускачет.

Щукарь крякнул и полез вперёд.

— Погодь, — сказал он. — Тяжи в кокоры — это ты правильно смекнул, только у учана кокоры жидкие, он под груз строен, не под этакое лягание. Их усиливать надо. Вот про то я вчера Кормчему и говорил, а он мне — крепи, крепи… — Старик обернулся ко мне с укоризной. — Так бы сразу и сказал, что тебе пушку вязать!

— Дед.

— Ну?

— Я слова «пушка» вслух пока не говорил.

Щукарь поперхнулся, оглянулся по сторонам, будто в пустом распадке кто-то мог подслушать, и понизил голос до сипа:

— Так это… стало быть, оно и зовётся эдак?

— Эдак.

— Пу-ушка, — попробовал Щукарь на язык. — Тьфу. Мягкое какое-то слово. Как пушинка. А оно вон что.

— По-другому и не назовёшь, — сказал я. — Она пущает. Что пустил — то и полетело.

— А и верно, — согласился Дубина. — Пущалка и есть.

— Не пущалка, а пушка. Привыкайте, вам с ней жить.

— Да я лучше с женой, чем с эдакой страстью…

Микула всё это время сидел на бревне и молчал, глядя на чертёж. И вдруг спросил:

— А поворачивать её как?

Все обернулись.

— Вот стоит она у тебя на палубе, — Микула ткнул пальцем. — Лежит в колоде, прихвачена, тяжами держана. А цель-то не стоит на месте, цель по реке ходит. Тебе её наводить надо: то левее, то правее, то нос задрать, то опустить. Как ты этакую тяжесть повернёшь?

Я поглядел на Дубину. Дубина поглядел на меня и заулыбался — понял, что вопрос славный.

— А вот тут, — сказал я, — мы сделаем так. Колода станет не прямо на брусьях, а на кругу.

— На каком таком кругу?

Я стёр ладонью землю и начертил заново — сверху.

— Вот настил. В нём — дубовый шкворень, стоймя. На шкворень надет круг, толстый, из плах. Колода лежит на круге. Толкнул за хвост — весь станок повернулся на шкворне, как жёрнов. Не на много, на полкруга хватит.

— А ежели она на этом кругу и назад скакнёт? — прищурился Микула. — Круг твой и выломает.

— Не выломает, если тяжи вязать не за настил, а за тот же круг. Тогда куда колоду ни поверни — тяжи всегда сзади. Отдача пойдёт в круг, круг — в шкворень, шкворень — в кокоры.

Микула пожевал губами.

— Складно. Только крепить придётся, чтобы не крутануло. — признал он. — А вверх-вниз?

— А вверх-вниз — клином. Под казённую часть суём дубовый клин. Забил поглубже — ствол задрался, выбил — опустился. Мелочь, а бить дальше или ближе будем ею.

Хвощ подал голос от своего валуна:

— Кормчий. Ты, стало быть, для этого нас и брал?

— Для этого. Наводить — не бегать. Наводить — сидеть да глазом мерить.

— Тогда ладно, — Хвощ кивнул. — Я сидеть привычный.

— Кормчий, — Прон поднял руку с култышкой, как ученик. — А клин этот забивать — то моё дело. Мне сподручно: молоток в правой, а держать не надо, клин сам стоит.

— Твоё, — сказал я. — Считай, застолбил.

Прон расплылся в улыбке. Мужик, которому бревно отняло кисть и вместе с ней всю жизнь, только что получил на войне свою должность и сиял так, будто его в бояре произвели.

Дубина между тем уже чертил пальцем, бормоча про кокоры и брусья.

— Кормчий, а размер-то? — спросил он, не поднимая головы. — Мне ж под какую длину жёлоб бить?

— Полтора аршина ствол. С казённой частью выйдет побольше.

Щукарь присвистнул.

— Ничего себе трубочка. Я думал — с локоть.

— С локоть она плюнет и всё, — сказал я. — Зелье горит не вдруг. Ему разгон нужен, покуда оно ядро толкает. Чем длиннее ствол, тем дольше давит и тем дальше улетит. С локтя мы им шагов на полста плюнем — да ещё половина зелья вслед за ядром вылетит несгоревшая. А с полутора аршин достанем, куда надо.

— А весу-то в ней сколько будет? — насторожился Дубина.

— Пудов шесть.

— Шесть! — Дубина сел. — Кормчий, да мы её вчетвером на учан затаскивать будем, надорвёмся!

— Не надорвётесь. Мостки положим, слегами закатим. Не первую тяжесть в жизни двигаешь.

— Так-то оно так… — Дубина покрутил головой. — Шесть пудов. Ох, чую я, наплачемся мы с ней.

От ручья снова подал голос Гнус:

— Кормчий! А вот я всё слушаю и одного не пойму! Вы там трубу куёте, колоды долбите, круги вертите. А зелья-то ей сколько за раз надо? А то мы тут с Бесом мелем-мелем, я уж думаю — на всю жизнь намололи.

— Скажу, когда ствол будет.

— А всё-таки?

— Гнус, — сказал я. — Если я тебе сейчас скажу, ты мелить перестанешь и пойдёшь мешки считать.

— Так уж и перестану! — обиделся Гнус. — Ну сколько? Горсть? Две? Ковш?

Я подумал. По-хорошему, точную навеску мы нащупаем только пробами, шагая от малого вверх, пока не поймём, где предел железу. Но сказать было надо, чтоб отвязался.

— Первый раз положим малость. Меньше, чем ты думаешь.

— Это почему?

— Потому что первый выстрел пробный. Проверяем, выдержит ли. И стоять при этом рядом никто не будет.

— А кто ж тогда её подожжёт? — спросил Ждан.

— Никто. Фитиль запалим, а сами уйдём за бугор и ляжем.

Мужики переглянулись.

— Разумно, — одобрил Микула. — Я-то думал, ты, Кормчий, сам с огнём полезешь. Геройствовать.

— Геройствовать буду, когда научусь, а пока я даже не знаю, разорвёт её или нет.

— Как это не знаешь⁈ — Щукарь аж подскочил. — Ты ж говорил — не разорвёт!

— Я говорил — не должна. А знать буду, когда выстрелим.

Щукарь воззвал к небу и пошёл к своим лекалам, бормоча на ходу такое, чего я повторять не стану. Дубина захохотал ему вслед.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Всё, разговоры кончились. Микула, Архип — с вас болванка. Начинайте нынче же, работы там на многие дни. Щукарь — лекала и деревянный сердечник, без них кузнецы стоят. Дубина — колода, круг, шкворень, но сперва сходи с Щукарём на учан и погляди его костяк, чтоб зря не тесать. Хвощ, твои — на подхвате. Опосля я вам подробно расскажу про вашу работу. И глядите, как оно делается, — вам с этой штукой потом жить.

— А зелье? — крикнул от ручья Бес.

— А вы мелите. Понадобится много.

Мужики стали расходиться по делам. Микула, проходя мимо, придержал шаг.

— Кормчий, — сказал он тихо. — Слышь. А ты откуда всё-таки про это знаешь? Про воронку эту, про сопло, про разгон… Ты ж не кузнец.

Я поглядел на него.

— Из прошлой жизни, Микула.

— Тьфу на тебя, — сказал кузнец. — Вечно ты так.

И пошёл к горну, качая головой.

* * *

К полудню в распадке кипела работа.

Микула с Архипом отбирали железо на болванку. Из привезённого они выкладывали в стороне самые толстые полосы и спорили над ними, как бабы над рыбой на торгу.

— Эту не бери, — Архип отпихнул одну. — Гляди на кромку, слоится.

— Где слоится-то?

— А вот. На излом гляди.

Микула поглядел, крякнул и признал.

Отобрали восемь полос. Их надо было сложить пакетом, прогреть до белого и сбить кувалдами в единый брусок.

Меха качал Некрас, микулин подмастерье, — жилистый парень, молчаливый, приученный за годы понимать мастера без слов. Одному ему было не выстоять, и я поставил в помощь двоих Гринькиных: самого Гриньку и Смоляка, чёрного вихрастого пацана, что вечно при нём.

— Наваливайся! — командовал Некрас. — На рычаг всем телом, а не руками! Руками к вечеру отвалитесь!

— Мы жилистые! — пыхтел Гринька.

— Жилистые… Дуй давай.

Микула поглядывал на них искоса и буркнул Архипу:

— Толковые. Не ноют.

— С паперти которые — те не ноют, — сказал Архип. — Они своё отныли.

Горн ревел. Пакет сидел в углях и наливался цветом. Микула присыпал стык песком, поглядел, дождался, пока по железу побегут первые искры, и рявкнул:

— Пошла!

Клещами выхватил пакет на наковальню, и они с Архипом начали.

Били в четыре руки, кувалдами, в лад. Микула задавал удар, Архип подхватывал, и по распадку пошёл двойной звон. Искры летели снопом. Пот заливал глаза, и они утирались плечом на замахе, не бросая молота. Некрас стоял наготове с клещами и подавал, куда покажут, без единого слова.

Полосы под ударами садились друг в друга. Пакет темнел на глазах — и его гнали обратно в горн, и всё начиналось снова.

Я стоял с пацанами и помогал с мехами. Дела мне там не было, руки не те. Но уйти сразу не мог: смотрел, как из вороха полос под ударами родится один брусок, и думал, что с этого куска и начнётся вся моя война.

Хвощ подобрался ближе к наковальне и сидел, не сводя глаз. Прон рядом с ним считал удары себе под нос.

— Кормчий, — сказал Хвощ, не поворачивая головы. — Долго так?

— Пока не сварится в один кусок. Потом прошивать будут, это дольше.

— А после прошивки — стрелять?

— После прошивки — ступеньку точить, затравку сверлить, полосы ковать, обручи ковать. Потом собирать. Ты, Хвощ, терпи. Такие вещи с наскока не делаются.

— Да я терплю, — сказал он. — Мне терпеть не привыкать.

К вечеру брусок был сварен. Микула отвалился от наковальни, шатнулся к бадье, сунул туда голову и вынырнул, отфыркиваясь, как конь.

— Всё, — сипло сказал он. — Руки не мои. Завтра прошивать начнём.

Архип сел прямо на землю, привалился спиной к чурбаку и разглядывал свои ладони.

— Кормчий, — позвал он. — Я тебе одно вперёд скажу, чтоб ты после не серчал. Мы такого сроду не ковали. Может выйти, что первая болванка уйдёт в брак. Прошивень уведёт вбок, или трещина пойдёт по шву. Ты имей в виду.

— Имею. Железа хватит.

— С третьего выйдет, — сказал Микула, вытирая бороду. — С первого, может, и нет, а с третьего выйдет.

Он поглядел на остывающий брусок. Тот ещё держал в себе вишнёвый свет, и в сумерках казалось, что железо дышит.

— Слышь, Кормчий, — сказал кузнец тише. — А ведь ежели она выстрелит — я эти штуки до самой смерти ковать буду.

— Выстрелит.

— То-то и оно, — вздохнул Микула. — Оттого и говорю.

* * *

Я тут решил возродить группу ВКонтакте для тех, кто не может зайти в телегу. Там буду выкладывать всякое разное видео, музыку, картинки и иногда рассказы: https://vk.ru/club203588870

Велком!:)