Вода в нашем рукаве шла спокойная, разлившаяся, берега раздались, и после большой реки с её заставами дорога казалась праздником. Насады выровнялись, гребли ровно, и по каравану снова пошла жизнь.

Гнус избавился наконец от чалмы, отмок душой и травил байки на весь струг:

— … а гридень-то мне и кланяется! Мне! Я лежу, рука на перевязи, рожа кислая — а он кланяется и лекаря советует! У Рыбных ворот, говорит, добрый лекарь! Вот скажи, Карасик, есть во мне купеческая стать?

— Есть, дядька Гнус. Пузо только тряпичное.

— Пузо — дело наживное! Главное — прищур!

Бес сидел у борта и строгал лучину, руки занять. В разговор не лез, но по глазам было видно, что слушает и посмеивается.

А на другой день нам открылась Прорва.

Она распахнулась во всю ширь и привычно крутила воронки. То вода шла горбом против всякого смысла, дальше два течения сшибались лоб в лоб и вставали рябью, будто река дралась сама с собой. Гул от неё шёл мощный.

На насадах притихли. Молитва пошла шёпотом по всем четырём палубам разом.

— Господи-и… — тонко завыла какая-то баба. — Да куда ж это нас…

— Цыц! — гаркнул с кормы Брага. — Воду не гневи! Тут наша дорога есть, дедами вашими не хоженная, зато нами разобранная! Сиди и держись, кому сказано!

Ход через Прорву был один — вдоль берега, узкой полосой смирной воды, где мы когда-то канатами и воротами растащили вековой залом. И недалеко от этого хода, как я и ждал, сидел дозор.

Лесные стерегли свои ворота крепко. Наш струг они знали и ждали назад. Только ждали они струг, а не четыре насада следом.

От берега оттолкнулась долблёнка. Я узнал гребца по вихрам. Это был Сорока. К борту он подошёл с открытым ртом.

— Кормчий… — Сорока перевёл взгляд со струга на насады, с насадов на людей, а потом на скотину. — Это… это чьё всё?

— Наше, Сорока. Здорово. Корч где?

— На стану, тут ниже… — Он всё не мог собрать глаза в кучу. — Это что ж, вы всё это из города приволокли? Людей-то сколько…

— Дуй за Корчем, скажи, что Кормчий вернулся, разговор есть. Мы малым ходом вдоль берега пойдём — пусть выходит к проходу.

Сороку как ветром снесло.

Корч ждал нас у самого прохода — стоял на берегу, опершись на посох. За спиной его топтались двое лесных с луками. Старейшина глядел, как насады один за другим вползают на тихую полосу, и лицо у него было хмурое.

Я подвёл струг к берегу и спрыгнул.

— Здрав будь, Корч.

— И ты будь здрав, Кормчий. — Руки он не спешил подавать. Посох качнулся в сторону каравана. — За солью, стало быть, сходили. За железом. А это что? Уговор промеж нас был про ватагу. Про столько ртов уговора не было. Этакая орда мне за год всю дичь в округе выбьет и рыбу выцедит. Лес не бездонный, Кормчий, ты это знаешь.

Правильно он спрашивал. По-хозяйски. И врать ему было нельзя ни в одном слове — лесные враньё чуют, как собаки.

— Знаю. Потому слушай, как будет. Дичь мы будем аккуратно бить, а кормить эту орду будет своя земля. Семена везём, скотину, лемеха на плуги. К осени свой хлеб встанет, до осени — привозной, вон, полные днища. Твоим от того не убыток, а прибыток. Торг промеж нас будет.

— Складно. — Корч помолчал. — Только ты мне другое скажи. На кой-тебе толпа мужиков? Пахать — столько не надо. Строить — не надо. Столько надо для одного дела. — Он поднял глаза, и впился в меня взглядом. — Для рати.

Видел он насквозь.

— Для рати, — не стал я вилять. — Про то разговор долгий, Корч, а рвать горло дважды не хочу. Атаману рассказывать буду, при мастерах. Садись на струг, поплыли с нами. Сам всё услышишь и решишь, как твоим при этом деле быть. Дело и вас касается, вперёд говорю.

Корч пожевал губами. Оглянулся на своих, бросил пару слов — те закивали и подались в лес. А старейшина полез на струг, уселся на носу, утвердил посох между колен и до самого вечера просидел молча, глядя, как мимо ползёт чужая ему, непонятная жизнь.

Только раз спросил, кивнув на чёрных вдоль бортов:

— Чернецы твои — вера, что ли, какая?

— Не вера, Корч. Работа.

— Угу, — сказал Корч и замолчал снова.

* * *

Прорву проходили медленно. Караван полз вдоль берега гуськом, по смирной полосе, а слева, в полусотне саженей, ревела и крутилась большая вода. Новички на насадах сидели тихо, вцепившись в борта, и глядели туда, где воронка играючи утянула проплывавшее бревно. Брага с кормы вёл для них науку:

— Вот там, где крутит, — туда не надо. А где мы идём — надо. Вся наука, запоминай!

— А залом-то какой был! — поддавал Гнус. — Деревья с избу толщиной, веками копилось! Мы его растаскивали, всем миром, с лесными вместе! Так что вы, голуби, по расчищенному плывёте, кланяйтесь!

Кланяться никто не стал, но дышать на насадах начали ровнее. Вскоре Прорва осталась за кормой, гул её стих, и караван вошёл в тихую воду. А на другой день, после полудня, из-за мыса открылся Хлынов.

Я не сразу узнал своё место.

По гребню темнели землянки, над двумя вился дым. Были уже построены три аккуратных домика. У воды, чуть в стороне, курилась низкая банька, и от одного её вида у меня улыбка наползла на лицо. А над всем этим стучали топоры — Дубина времени не терял.

С высокого берега ударило било. Народ увидел нас и посыпался к воде.

По насадам прокатился гул. Люди глядели на мыс, и я слышал в их разговорах всё сразу. Облегчение, страх и надежду. Голое место, лес да землянки. Зато своё.

— Это чего, приплыли? — неуверенно спросил кто-то на первом насаде.

— Приплыли, — отозвалась Улита. Она стояла у борта, держала Любаву за плечо и глядела на крутояр. — Вот тут, стало быть, и жить будем.

— Тут же нет ничего…

— Руки есть, — отрезала Улита. — Остальное наживём.

Хвощ на своих мешках приподнялся, оглядел мыс от воды до берега и заливчика.

— Доброе место, Кормчий, — цокнул он. — С воды не подойти, с леса перешеек узкий. Насмерть стоять можно.

— Стоять можно, — сказал я. — Только я тебя не для того вёз. Мы сами к ним ходить будем.

Хвощ хмыкнул и промолчал, но по роже было видно — ответ ему по душе.

Корч на носу поднялся, опёрся на посох. Он глядел на землянки, на пару новых избушек, на дымы и молчал. Еще недавно тут был голый яр. Теперь стояло начало города, а к этому началу привалило ещё четыре насада людей, и выходило у него, что сосед вырос быстрее, чем он успел решить, хорош такой сосед или худ.

— Быстро строитесь, — сказал он наконец.

— А нам тянуть нельзя, Корч. Времени в обрез.

— Вот про время твоё я на совете и послушаю, — сказал Корч и больше ничего не прибавил.

К берегу высыпал весь Хлынов. Они радостно орали, в ответ им орали с насадов, но скотина орала громче всех. Гринькина орава ссыпалась на берег, не дождавшись сходней. Дарья пробивалась через толпу, на ходу вытирая руки о передник.

А впереди всех шёл Бурилом, и я с борта видел, как у Атамана с каждым шагом вытягивается лицо.

Пока караван подползал, берег орал радостно — свои вернулись! Било звенело, детвора прыгала у самой воды, бабы махали с яра. А потом передние разглядели черные фигуры вдоль бортов с черными бармицами по самые глаза.

Радостный ор просел, как костёр под дождём.

Женщины попятились от воды. Кто крестился размашисто, а кто сложил пальцы в оберег да зашептал своё, отводящее. Чья-то девчонка заревела и нырнула за материн подол.

— Свят-свят-свят… — понеслось по берегу вперемешку с шёпотом: — Чернобоговы… как есть Чернобоговы слуги… за кем пришли-то?..

— За тобой, тётка Матрёна! — Лыко у борта не выдержал первым. Содрал тряпицу с рожи, сдвинул шлем на затылок и заржал на весь плёс. — Замуж тебя брать приплыли! Всей дюжиной!

Берег охнул. Матрёна вгляделась, всплеснула руками:

— Лыко⁈ Ах ты ж поганец лысый! Да я чуть богам не обещалась со страху!

— А чего сразу лысый-то⁈

И берег грохнул. Под чёрными тряпками одна за другой открывались знакомые рожи, страх перегорал в хохот. В Клеща тыкали пальцами — «вырядился, ирод!». Детвора уже канючила у матерей «такое чёрное». Кто-то из старых мужиков степенно заключил: «А чего. Грозно. Наши, чай, не лаптем шиты».

Вот и ладно. Дома пусть смеются. Страшными нам быть не здесь нужно.

Гнус сходил по сходням при полном параде — халат, перстни, пузо из тряпок он так и не вынул, паразит, для выхода берёг. Спустился, огляделся и гнусаво возгласил на весь берег:

— Где тут стряпуха Дарья⁈ Почтенный гость Касим желает каши! Много каши! И чтоб с маслом!

Дарья уже пробивалась через толпу, на ходу вытирая руки о передник. Встала перед ним, подбоченилась, оглядела с чалмы до сапог.

— Это что ж за чучело заморское? — вопросила она громко, на публику. — У нас такого не сеяли.

— Тёмная ты женщина! — Гнус задрал подбородок. — Перед тобой богатейший купец полуденных земель! Меня стражники боялись! Мне гридни кланялись!

— А по шее это чучело у себя в полуденных землях давно получало?

— Дарья, ну ты чего, — Гнус мигом сдулся и заговорил нормальным голосом, — я ж войти в образ должен, у меня роль…

— Я тебе войду. Я тебе так войду — вылетишь. — Дарья ухватила его за ухо, как мальца, под общий хохот. — Пошли, скоморох, кормить тебя. Отощал на своих ролях, одно пузо тряпичное и осталось…

Гнус стоял, придерживая чалму, и по роже его было видно: за этим он и наряжался.

Я спрыгнул на берег. Бурилом уже шёл навстречу. Взгляд его ползал по насадам, толпе народа, по скотине, которой было даже больше чем заказывали. Поп-расстрига как раз воздвигся на борту и осенял крестом берег и воду.

— Кормчий, — сказал он с расстановкой. — Я тебя за железом посылал. За же-ле-зом. Это что?

— Это Хлынов, Атаман. Железо на месте, полные днища — Микула заплачет от счастья. А это люди к железу. Мужики для нашего войска, женщины прибились нам в помощь. Детвора тоже наша теперь. Принимай пополнение.

Бурилом вздохнул так тяжело, словно едва держал себя в руках. Обвёл насады глазами ещё раз.

— Поп-то тебе на кой?

— Грамотный он. Детвору учить.

— А козы?

— А козы, Атаман, чтоб молоко было. Ты вопросы-то по чину задавай, а то с коз начал.

Кто-то из ватаги за моей спиной хрюкнул и подавился. Бурилом поглядел на меня и вдруг ухмыльнулся в бороду.

— За козами, вишь, поехал. С войском вернулся. — Он покачал головой. — Ладно. Про то и разговор, чую, длинный?

— Длинный. С порога не расскажешь. Вон и Корч с нами приплыл, — я кивнул на струг, где старейшина сходил, — ему тоже слушать, дело и лесных касается. Дай разгрузиться, людей разместить — и собирай совет.

Бурилом поглядел на Корча, кивнул ему — тот ответил тем же.

— Добро. Как стемнеет — совет у моей землянки. Ты, мастера, Волк, старейшина. — Он ткнул в меня пальцем. — И гляди мне, Кормчий. Чтоб рассказ был толще твоего каравана.

— Толще, Атаман. Много толще.

И берег закрутило. Разгрузка пошла валом. Мешки и лари поплыли по рукам, жернова катили по сходням, скотину тащили в деревню. Улита с Дарьей сошлись у котлов, как два струга на встречных курсах, — оглядели друг друга и сразу всё поняли.

— Стряпуха?

— Стряпуха. На плотогонов варила, на сорок ртов.

— А теперь на четыре сотни будешь. — Дарья усмехнулась. — Ништо, вдвоём сдюжим. Пошли, хозяйство покажу. Только оно у нас пока смех, а не хозяйство…

И пошли рядом, деля на ходу котлы и баб по работам, будто век вместе варили. У клетей Дарья запнулась. Оглядела коз, кур, поросят — весь свой список, что читала мне у костра, до последней строки, — и обернулась ко мне через толпу. Ничего не крикнула. Кулаком погрозила и вытерла глаза передником.

Новичков берег принимал с ходу, работа склеивала чужих быстрей слов. Микула углядел кузнеца-погорельца и утащил смотреть кузню. Хвощ со своими увечными расположился у мешков с железом и с места не двинулся — караулили своё до последнего. Местная детвора умыкнула Гринькиных за землянки, и оттуда уже неслось общее визжание — сдружились.

Зоя стояла у бани, поодаль от толчеи, и ждала. Я подошёл, вынул из-за пазухи свёрток.

— Держи. Иглы, три дюжины. Ножницы новые — твои-то я, считай, насовсем отобрал. И нить шёлковая, раны шить.

Она приняла, развернула, тронула иглы пальцем. Подняла глаза.

— Целый вернулся.

— Обещал же.

Я взял её за руку и увёл за баню от глаз подальше. Она пошла не спрашивая. А там, за углом, она сама шагнула ко мне. Я поймал её и поцеловал — как хотел ещё с того обрыва, где она стригла меня перед всей ватагой, задерживая дыхание на каждом движении. Зоя ухватилась за мой ворот обеими руками и долго не отпускала.

— Всё, — выдохнула она наконец, упираясь лбом мне в грудь. — Иди. Тётка хватится… и совет у тебя.

— Совет подождёт.

— Не подождёт. — Она отстранилась, поправила платок. Глаза у неё смеялись. — Иди уже, Кормчий. Война у тебя.

* * *

Совет собрался у землянки Бурилома, вокруг костра. Бурилом на чурбаке у самого огня. Волк рядом, вытянул ноги к теплу. Микула с Дубиной сели вместе, как всегда. Щукарь примостился с краю, кутаясь в кожух, — вечера ещё стояли холодные. Мирон, Гнус, Бес, Рыжий тоже тут были. Корч сел чуть особняком, как гостю и положено. Дарья принесла жбан кваса и осталась. Никто её не гнал — она в Хлынове голос.

Я говорить сразу не стал. Сперва выложил на расстеленную холстину горсть рубленого серебра, свиток с печатью, обрубок полосового железа.

Микула ухватил железо первым. Повертел у огня, ковырнул ногтем, взвесил на ладони.

— Полоса добрая, — сказал он хрипло. — Уклад есть?

— И уклад, и цветной металл. Полные насады, Микула.

Кузнец больше ничего не спросил. Он держал полосу и глядел на неё так, как иной на бабу не глядит.

— А это, — я развернул грамоту, — наш новый пропуск. Купеческая, с печатью Устья. Мы теперь не тати лесные, а артель. Ходим торговать открыто, железо скупаем без спросу и без пошлины.

Бурилом взял свиток, поднёс к огню. Читал он через слово, но печать понимал.

— Настоящая, — буркнул он. — Ну, сказывай, Кормчий. Как оно вышло-то. С начала.

И мы рассказали.

Говорил в основном я, но одному тянуть такое было не под силу. Волк вставлял своё про наши приключения, и вставлял так, что мужики придвигались ближе. Гнус влезал через слово:

— … а я им, значит, кланяться⁈ Я ж почтенный гость! Я им на своём языке всё, что о них думаю, — а Бес переводит: «господин изволит гневаться»!

— Ты бы поменьше изволил, — заметил Бес из тени. — На третьей заставе ты чуть не запел.

— Я вошёл в образ!

— Ты вошёл в раж. Тебе рожу от натуги перекосило, стражник решил — у тебя корчи, чуть лекаря не позвал.

Ватага ржала. Дубина утирал глаза. Даже Корч в своём углу усмехнулся в бороду.

Дальше пошло тяжелее — про Лобана и его паутину, про ночь с дымом, про три сундука чужого серебра и про расписки, которыми первый богач Устья держал за глотку сам боярский совет. Смеяться перестали. Микула забыл про железо в руках, Мирон подался вперёд, Щукарь перестал возиться с кожухом.

— И эти расписки, — закончил я, — я главным боярам вернул.

— Даром! — Дубина квасом поперхнулся. — Кормчий, ты умом-то как? Полгорода в кулаке держал!

— А ты попробуй, взыщи тот долг, — я усмехнулся. — А я посмотрю, что выйдет. Они теперь мне обязаны, да и репутация наша взлетела до небес.

Бурилом медленно кивнул. Вот это он понимал.

— И за всё за это, — я обвёл круг глазами, — за припас и людей, что вон на насадах приехали, я им пообещал реку очистить.

— От кого? — тихо спросил Мирон, хотя, кажется, уже понял.

— От Глеба.

Костёр стрельнул искрами в наступившую тишину.

Бурилом поставил жбан на землю.

— Ну-ка ещё раз, — сказал он с гнетущим спокойствием. — Ты. Пообещал. Воевать. С князем.

— Пообещал.

Тут его и прорвало.

— Ты в уме ли⁈ — Атаман поднялся, и от его роста костёр будто присел. — С князем! У него дружина, у него гридь в железе, у него заставы по всей реке! Изяславу мы флот пожгли — так спящим, ночью, крадучись, и то чудом ушли! А ты в открытую воевать взялся⁈ На заставе тебя крючьями за борт да топором по темени! Всех положишь — и войско своё оборванное, и баб!

— Не положу, — сказал я.

— А как⁈ — рявкнул он. — Ты мне не «не положу», ты мне прямо скажи — как⁈

Мужики молчали, глядя то на меня, то на Атамана. И Корч подался вперёд — ему это было важнее всех, потому что лесные от князей три поколения по чащам таятся, а тут сосед войну сулит.

— Скажу, — ответил я. — Только сперва про другое поговорим. Мне нужен Микула и Дубина. Будем с ними делать новую штуковину убойную. Она-то нам и поможет Глеба подвинуть.

Стало тихо, а потом Микула поднял голову от своей полосы, и состроил такую скорбную рожу, что Дарья прыснула.

— Опять? — сказал кузнец. — Опять, Кормчий, задумки твои⁈

— Опять.

— Да я после твоих самострелов месяц разогнуться не мог! — Микула хлопнул полосой по колену. — Ты хоть помнишь, чего требовал? Дугу ему выгни, да чтоб калёная, да чтоб не лопнула, да чтоб все одинаковые!

— И вышли хороши, — сказал я.

— Хороши! — Микула аж задохнулся. — Кто ж спорит, что хороши! Я не про то! Я про то, что ты человека загонишь и не заметишь!

— Кормчий, а я дома строить должен! — вскинулся Дубина. — У меня срубов пять начатых, у меня баня одна на четыре сотни рыл! Мне теперь ещё две сотни народу расселять — они ж в землю зароются, как кроты, а зима придёт! Ты меня куда тащишь?

— Туда, где ты нужнее.

— Я тут нужнее!

— Дубина. — Я поглядел на него. — Дома нужны, спору нет. Только дома те и без твоих рук построят. Не нужно тебе там постоянно быть. Вы поймите одно — Глеб реку забрал под себя. Мы теперь в город вообще ходить не сможем. Понимаете, нет? Все, отторговались.

Дубина открыл рот — и закрыл. И тут подал голос Щукарь.

— А я так скажу, — заворчал он, ни к кому не обращаясь. — Как Кормчий чего задумает, так у людей после того спина не разгибается. Сверлил кто дыры в добром борту? А⁈ Швертами меня попрекали, а я говорил — не выйдет! А ещё этот, как его… кливер! Тьфу!

— И как, дед? — невинно спросил я. — Не вышло?

— Вышло! — с обидой рявкнул Щукарь. — Оттого и обидно, что вышло!

Ватага грохнула. Гнус повалился на Рыжего, Дубина хрюкал, Дарья хохотала в голос, и даже Волк оскалился.

— Ну а раз вышло, — сказал я, отсмеявшись, — то ты, Щукарь, тоже готовься. Работа тебе будет.

Старик подобрался, как кот при виде палки.

— Какая ещё работа?

— Учан помнишь наш? Корыто плоскодонное.

— Ну.

— Резать будем.

Щукарь встал, обошёл костёр — и уставился на меня сверху.

— Ты. Учан. Резать. — раздельно проговорил он. — Кормчий, ты дитё малое, что ли? Он же цельный! Он справный! У него матица дубовая, ей сносу нет! Что ты в нём резать удумал, ирод⁈

— Крепи поставим, а ещё борта нарастим и щиты навесим.

— Крепи⁈ — взвыл Щукарь. — Какие крепи⁈ Подо что крепи⁈

— Скажу — не поверишь.

— А ты скажи!

— Не скажу. Точнее завтра скажу, если Бурилом добро даст.

Щукарь всплеснул руками, воззвал к небу, помянул лешего, водяного и мать мою, которой не знает, обошёл костёр по второму разу и сел обратно, бормоча:

— Крепи ему… Матицу мне не тронь, слышишь⁈ Матицу тронешь — сам поплывёшь, безо всякого учана!

— Матицу не трону, — пообещал я. — Матица — святое.

— То-то же.

Смех улёгся и тогда я сказал то, за чем всё и заводилось.

— Теперь по делу. Микула, Дубина, Щукарь. Работать будем отдельно от всех. Что делаем — знать нельзя никому. — Я обвёл круг глазами. — Остальным о том что мы строим знать тоже не надо. Не скажу все равно.

— Это как — не скажешь? — Бурилом опустился обратно на чурбак, и голос его стал тихим. Тихий Бурилом хуже орущего. — Кормчий, ты меня, часом, не забыл? Я тут атаман. Ты меня на войну с князем подписал, людей моих под топор ставишь — и мне же не скажешь, чем воевать станем?

— Не скажу, Атаман.

— С чего вдруг?

— С того, что такое оружие стоит дороже всего нашего серебра. Любой князь за него полжизни отдаст, а за меньшее людей на дыбу вешают. Знают трое мастеров, знаю я, знает ещё горстка, которую я в дело поставлю. Больше — никто. Не потому, что я тебе не верю. Чем меньше знающих, тем дольше секрет живёт.

Бурилом смотрел на меня из-под бровей. Долго смотрел.

— И что мне с того? Верить тебе на слово?

— Нет. — Я качнул головой. — Мы сделаем иначе. Сперва я его сделаю. Потом покажу — тебе первому, до всякой войны. Поглядишь своими глазами на это оружие и решишь сам воевать нам или слово назад забрать. Не сработает — я первый скажу боярам, что уговор разрываем. Тебя обманывать не стану, Атаман. Ты меня знаешь.

Полено в костре треснуло.

— Знаю, — сказал наконец Бурилом. — Оттого и терплю. — Он поглядел на мастеров. — Микула, Дубина, Щукарь. Отдаю вас Кормчему. Работайте. Спрашивать не буду.

И тогда заговорил Корч.

— Складно вы тут рядитесь, — сказал он. — Оружие, война, князь. А я про своё спрошу, Кормчий. Мы в лесу третье поколение живём тем, что про нас не знает никто. Вы вон и то на нас случайно набрели.

— Было дело, — согласился я.

— То-то и оно. А теперь рядом с нами город встаёт, и город этот на князя войной идёт. Возьмёшь ты Глеба за живое — он сюда придёт. И пойдёт он не по воде одной, он и лес прочешет. А в лесу мы. Нас-то за что жечь?

Он замолчал и стоял, глядя на меня через костёр.

— Не за что, — сказал я. — Ты прав, Корч. Начнётся война — вам тоже прилетит, хотите вы того или нет. Мы с тобой сомов били, заломы растаскивали, и на том у нас уговор был. На войну ты не рядился, тут спору нет.

— Не рядился, — подтвердил он.

— Оттого я тебя и позвал, а не за спиной решал. Слушай, что могу дать. Мы ждать никого не станем — ударим сами и так ударим, что сюда никто не доберется, но… всякое бывает в жизни и ты сам это знаешь. Хотите отсидеться — уводите своих вглубь, к дальним озёрам, пока война не кончится. Дадим припас на дорогу. Останетесь дома — будет вам наша защита. А захотите встать с нами вместе — говори, чего вам надо, и сговоримся по-честному.

— А третьего нет? — спросил Корч.

— Есть третье. Уйти отсюда совсем. Только это и без меня когда-нибудь пришлось бы сделать. Место у вас доброе, реку теперь прошли мы — пройдут и другие. Не в этот год, так в следующий.

Корч постоял, глядя в огонь.

— Складно говоришь, — сказал он наконец. — И не сладко. За то и слушаю. — Он опустился на своё место. — Со своими потолкую. Ответ дам, как вернусь. Если мы с вами встанем — будем оговаривать добычу. Это сразу говорю.

— Договорились, — кивнул Бурилом, затем хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— Ну, стало быть, порешили. С рассвета груз разбираем до конца и работаем. Дубина, покажешь новым, где рубить. Дарья с Улитой — на котлы. Волк, набранных берёшь под себя.

— Возьму, — Волк оскалился. — С рассвета и возьму. Пусть привыкают.

— А ты, Кормчий, — Атаман поглядел на меня, — иди спать. Рожа у тебя серая. Затея твоя не сбежит, начнёшь через день.

— Завтра начну.

— Через день, — отрезал Бурилом. — Один день отдохни. Живой ты мне нужен, а не загнанный. И мастера пусть отдохнут, они тут без тебя не разгибались.

Спорить я не стал. Он был прав, а спать хотелось так, что земля под ногами качалась.

Совет разошёлся. Костёр догорал. Где-то у воды кто-то из новых тянул песню.