Дом выглядел богато. Крепкий и явно купеческий, из тех, где не гуляют, а решают дела. Нас провели через сени, мимо двух молодцов у дверей, и наверх, в горницу. Там было тепло и чисто. На столе горели свечи в шандале, стоял кувшин и два кубка. По углам, вдоль стен, расположились ещё трое и держали руки у поясов. Явно припугнуть расставленные, чтобы мы видели и сразу понимали к кому пришли.

Я и прикидывал. Пятеро на виду, кто-то ещё, поди, внизу. Многовато для дружеской беседы.

За столом сидел грузный, плечистый мужик, с бритым черепом и седеющей бородой лопатой, он и не подумал встать нам навстречу. Лицо у него было битое: переносица не раз ломана, через бровь тянулся белый рубец. Сразу видно, не торгаш или боярин-белоручка — этот сам ломал людей и занимался этим не первый год.

Вот значит с кем говорить будем. Мужик явно тот, к кому ведут, когда не хотят марать тех, кто выше.

— Садись, — сказал он мне, кивнув на лавку напротив. Голос у него был мощный, как труба. Шмель натуральный, а не мужик. Он перевёл взгляд на Волка. — А этот пусть стоит. Здоровый больно, не люблю, когда такие садятся, — не видать, что у них в руках.

Волк не шелохнулся, только широко оскалился, окинув смеющимся взглядом молодцов по углам. Он так и остался стоять у меня за плечом. Я сел.

— Путятой меня звать. За дружиной тут хожу, за порядком. — Он сказал это просто, без нажима, но так, чтоб я понял: хозяин здесь он. — А ты, стало быть, тот самый Кормчий.

За дружиной хожу. Дружинный голова, значит. Большая рыба, не уличная мелочь.

— Вина? — Путята качнул кувшином.

— Не сегодня.

— Брезгуешь моим вином?

— Голову берегу. — Я откинулся на спинку стула и внимательно на него посмотрел. — Ты ведь не на пир меня звал, воевода.

Он хмыкнул, плеснул себе и не торопясь отпил, разглядывая меня поверх кубка. Я не мешал ему разглядывать. Пусть решает, зачем меня сюда позвал.

— Чёрная гридь, — проговорил он наконец, будто пробуя слово на язык. — Звонко придумано. Сам родил или подсказал кто?

— Сам.

— Гремишь ты на торгу, гость. Десятник мой прибежал ко мне с глазами как плошки: купец, мол, заезжий, а охрана при нём такая, что лучше стороной обойти. — Путята отставил кубок. — Вот я и думаю — что ж за гость такой, коли мои псы его сторонятся? Дай, думаю, сам погляжу.

— Ну, гляди.

— Гляжу. — Он откинулся, и скамья под ним скрипнула, а потом, без всякого перехода, рыкнул: — Зуба вы порешили?

Вот оно. Спросил будто между прочим, чтоб я споткнулся на резком повороте. Старый приём, я и сам так делал не раз.

— Это который Зуб? — спросил я лениво, словно припоминая.

— Тот, что на старых причалах сидел, с братвой своей. Которых третьего дня в «Бочке» нашли остывших.

— А, этот. — Я качнул головой. — Нет. Не мы.

— Не вы, — повторил он без выражения.

— Не мы. — Я спокойно встретил его взгляд.

— А кто ж тогда, не подскажешь, мил человек? Зуб, хоть и мошка, но не всякий его на нож поднимет. Тут сметка нужна. Я на месте был. Красота, аж засмотреться можно. Так вырезать могут только те, кто латинянам или ляхам глотки вскрывал. И, все же, не вы?

— Ты рассуди сам, воевода. Мы при купце Касиме. Он нас нанял товар стеречь да бока свои прикрывать, за то нам и серебро платит. А кабацкую пьянь по ночам резать нас кто рядил? Никто. Задаром же мы и пальцем не шевельнём, не та порода. Кровь проливать — это работа, а за работу должны платить.

Путята смотрел на меня долго, и я знал, о чём он думает. Уж больно складно для простого совпадения. А копнёшь — и не подкопаешься.

— Стало быть, люди серьёзные, — сказал он.

— Стало быть.

— А морды у твоих серьёзных людей, — он повёл подбородком в сторону Волка, — будто их с южной галеры сняли да топор сунули в руки.

— Ты, воевода, сам «красавец», хоть картины малюй, — вернул я ему остроту. — Мужчину шрамы красят, слышал может? Чем больше, тем красивее морда.

Уголок рта у Путяты дрогнул. Он отставил кубок, побарабанил толстыми пальцами с расплющенными ногтями по столу.

— Ладно. Не вы так не вы. — Сказал он и мне сразу стало ясно, что не поверил он мне ни на ломаную монету. Просто отложил тему до поры. — Будь по-твоему, гость. Тогда о другом потолкуем. О деле.

— Толкуй.

— Есть у меня в городе заноза. — Он подался вперёд, и лавка опять крякнула. — Завелись тут крикуны, на вече глотки дерут, права качают. Раньше сидели тихо, серебро считали да в землю глядели, а нынче — гляди-ка, осмелели. Голос обрели. И больно уж не вовремя.

Я слушал, не перебивая, но уже понимал к чему ведёт.

— Трое там самых горластых купчишек. — Путята загнул три пальца. — Этих бы убрать по-тихому, ночью, чтоб поутру их на собственных воротах нашли. Город сразу присмиреет, остальные языки в зад втянут. — Он откинулся, глянул на меня в упор. — Работа по тебе, Кормчий. Заплачу щедро, не обижу.

Вот, значит, как. Купцы на вече. Он явно Завида с дружками имеет ввиду.

Интересно выходит. Путята хочет, чтоб я зарезал своих же.

Я не дрогнул лицом. Помолчал, будто прикидываю цену, — а сам думал. Если откажусь в лоб — Путята смекнёт, что мне эти купцы не чужие, что я с ними одной верёвкой связан, потому что, по его разумению, наёмник от лёгких денег не бегает.

Значит, отказаться надо так, чтоб вышло не «не хочу», а «не по чину».

— Нет, — сказал я.

Путята поднял бровь.

— Нет? Я ж ещё цену не назвал.

— И не называй. — Я качнул головой. — Ты меня, воевода, с кем-то спутал. Я тебе кто — тать подзаборный, чтоб по ночам купчишек в их же постелях резать? Это работа для уличных, для голытьбы с ножиком за голенищем. За такую грязь пускай берётся тот, кому имя терять не жалко. — Я выдержал паузу. — А мы крепость на щит возьмём. Обоз через дикое поле проведём. Гостя дорогого сквозь любую напасть протащим. За это нам и платят, и платят хорошо. А душить спящих торгашей — это мокрая работёнка для тех, кто ничего другого не умеет.

В горнице стало тихо. Молодцы по углам переглянулись. Я только что в доме Путяты, при его людях, обозвал его заказ работой для шпаны — и сказал это, глядя в глаза.

Путята смотрел на меня, а потом, неожиданно, крякнул. То ли рассмеялся, то ли рыкнул.

— Гордый, — сказал он. — Гордость — она хороша, пока по карману.

— Гордость дешевле дурной славы, — отозвался я. — Прирежу твоих купцов — кто меня после наймёт? Слух пойдёт, что Чёрная гридь за грош своих заказчиков душит. А с таким слухом мне одна дорога — в петлю.

Это его проняло. Он мужик битый и понимал, что верно говорю.

Только мне сейчас важнее было другое. Отбиться от заказа — это полдела. Мне надо понять, что за этим заказом стоит. И я закинул ленивый камешек мысли, будто меж делом. Так, размышление вслух.

— Чудно только мне, воевода. — Я повертел в пальцах пустой кубок. — Трое купчишек на что они тебе сдались-то? Купец — он трус. Поорёт на вече да и сядет, как прикрикнешь. Сила-то у тебя — вон, по углам стоит да внизу ждёт. Своих бы и послал. Тихо, по-семейному разобрались бы и всё. Вместо этого ты чужаков зовёшь, заезжих. — Я поднял на него глаза. — Будто своими руками в это дело лезть неохота. Или нельзя.

Путята сразу не ответил и вот эта короткая заминка, в один удар сердца, сказала мне больше всяких слов. Потом у него дёрнулся желвак на битой скуле. Глянул он на меня как на собаку, что вдруг понюхала не там, где велено.

— А ты не по делу любопытен, — проговорил он медленно.

— Я осторожен, — поправил я. — Прежде чем в драку лезть, гляжу, кто за углом стоит. Привычка. С ней дольше живут. Те трое купцов воду мутят или вообще?

Путята задумался на секунду и это его и выдало. Значит дело не в Грека дружках. Дело гораздо серьезнее, чем эти трое, что не вовремя вылезли.

— В них троих, — ответил воевода, но я-то уже догадался, что это не так.

Я помолчал, поставил кубок, а потом накинул ему мыслишку, будто и не думал вовсе, а так, обронил её по пути:

— За купчишками-то кто-то стоит. Так ведь, воевода?

Я не знал точно. Сказал наугад — как палку в тёмную воду сунул, чтобы проверить, есть ли дно. Купец сам не осмелеет, кишка тонка. Раз осмелели, значит кто-то их всех подталкивает. Так получается.

Путята слегка дрогнул, да пальцы на столешнице застыли. Другой бы и не заметил, но я заметил, потому что этого ждал.

Попал. Во что — пёс его знает. Но дно там было, и моя палка в него ткнулась.

И вот тут важно было не лезть дальше. Не спрашивать «кто», не давить, не выдавать, что я сам ничего толком не знаю, а бью вслепую. Я придержал язык. Раз нащупал нитку, то разматывать её не здесь надо. Не перед Путятой.

— Ладно. — Я отвёл глаза первым, будто мне и неинтересно вовсе. — Не моё дело, чьи они там и кто за ними. Я к чему веду, воевода. Заноза твоя с купцами — заковыристая. Резать их нельзя, сам, поди, знаешь, иначе б давно порезал, не меня бы звал. А как иначе — это думать надо. — Я помолчал. — Сдаётся мне, я бы вам с этой бедой подсобить мог. Головой пособить, а не ножом.

— Так подсоби, — буркнул Путята. — Чего тянешь.

— А вот тут не обессудь. — Я качнул головой. — Тебе я говорить не стану. Не потому что глуп ты, — ты не глуп. А потому что не твоё это дело решать. Ты — рука. Тебе велят — ты бьёшь. Дело тут такое, что его не рукой решают, а той головой, что повыше тебя сидит. — Я выдержал паузу. — Сведи меня с теми, кто Устье вправду держит. Им и выложу.

Молодцы по углам напряглись. Гость хозяину в лицо сказал, что он не голова, а рука. Оскорбительно, Но Путята не вспыхнул. Сидел, смотрел на меня, и я понял, что он не обиделся. Зацепило его другое совсем. То, что я наугад брякнул про «кого-то за купцами», — оно у него внутри отозвалось, я по лицу прочитал. Он-то знал, во что я ткнул, а я не знал. И в этом была вся хитрость: пусть думает, что я знаю больше, чем сказал. Пусть гадает.

Он поднялся, опираясь на стол, и навис надо мной всей своей тушей.

— Дерзкий ты, Кормчий. Пришёл в мой дом, заказ мой обозвал, меня рукой назвал, а теперь к хозяевам просишься. — Он покачал бритой башкой. — Иной бы за такое уже рыб кормил.

— А я не иной.

— Вижу. — Он хмыкнул, и в маленьких глазах мелькнул живой интерес. — Ладно. Может, и сведу. Передам слово, кому надо. Захотят говорить — позовут.

— Добро.

— Только вот что. — Он наклонился, голос упал и потяжелел. — Покуда тебя не позвали — ты у меня на глазу со всей своей Чёрной гридью. Куда пойдёшь, с кем шепнёшься, чем дышишь — узнаю. И людей приставлю не таких, чтоб ты их враз приметил. — Он выпрямился. — Гуляй покуда, наёмничек, а я погляжу, что ты за птица. Больно складно для охранника мыслишь.

— Гляди, воевода. — Я встал. — Чистому глазу чужой пригляд не страшен.

— Вот и поглядим, какой ты чистый.

Я кивнул и пошёл к двери. Волк двинулся следом. Спиной я чуял тяжёлый Путятин взгляд — он провожал меня до порога, и в нём уже не было прежнего пренебрежения. Будто пригляделся хозяин к собаке, которую держал за дворнягу, и засомневался — а не волк ли.

Что ж. Пускай сомневается.

Одно я понял точно: за купеческой смутой кто-то стоит. Не пустой это крик, не сами они осмелели. А кто, зачем, насколько велик — про то я ещё ничего не знал. И знать пока было неоткуда.

Ночь стояла глухая. Город спал, редкие окна желтели сквозь ставни, под ногами чавкала весенняя грязь. Мы шли с Волком молча, плечо к плечу. Я знал, что он молчит неспроста — собирается с мыслями. Он всегда так помнёт своё, а после выложит.

Выложил шагов через сто.

— Ты ведь не знал, — сказал он, глядя перед собой. — Кто там за купцами стоит. Ты это с потолка взял.

— Кто стоит — не знал и сейчас не знаю, — ответил я. — А что кто-то стоит — это я не с потолка. Мне Путята сам показал. Два раза он дрогнул. Первый — когда я спросил, в трёх купцах ли дело. Второй — когда сказал, что за ними кто-то есть. Будь это пустые крикуны, он бы и ухом не повёл. А он дрогнул. Значит, дело не в тех троих.

— А какая сила — не ведаешь.

— Не ведаю, — признал я. — Вот это и грызёт.

Волк сплюнул в грязь.

— Тогда давай вместе помозгуем. Покуда идём.

И мы стали думать вслух, на двоих.

— Я так скажу. — Волк заговорил, и в голосе у него прорезалось напряжение. — Старые роды, что город держат, меж собой не дружат. Грызутся за вече, за пошлины, за то, чей человек в посадники сядет. Это вечная свара. Что, если один род поднял купцов на другой? Серебра подсыпал, силу за их спинами укрыл. Тогда тот, кто за купцами, — просто другие бояре. Свои же, городские.

— Может, и так. — Я покрутил это в голове. — Да только одно мне покою не даёт. Зачем боярам вообще купцов кошмарить? Зуба на них спускать, в страхе держать? Купцы им платят. Исправно платят, годами. Дойную корову не режут, Волк. Её доят. А они корову Зубом по бокам охаживали. С чего бы?

Волк нахмурился, и не нашёл что ответить.

— Вот и я не пойму, — сказал я. — Будь дело в серебре — берегли бы купцов, а не гнобили. А они гнобили. Значит, не в серебре дело. В чём-то другом.

Мы прошли несколько шагов молча.

— И ещё одно, — продолжил я. — Путята про троих толковал. Трое, мол, горластых, их убрать — и город присмиреет. Да только сам-то он дрогнул, когда я спросил, в троих ли дело. Дрогнул — значит, не в троих. Будь корень в трёх крикунах, чего бы ему дёргаться? Прихлопнул троих, и вся недолга. А он дёргается. Значит, не трое их, а много.

— Как это — много? — не понял Волк.

— А так, что трое — это те, кто громче орал. Высунулись, на них и указали. А за ними — кто знает, сколько ещё. Может, осмелело всё купечество разом. Целое сословие голову подняло, а эти трое просто хвост, который решили подчистить для острастки. Может, они и не виноваты ни в чём, просто шумели не вовремя.

Волк присвистнул.

— Выходит, — проговорил он медленно, — мы со своим Греком да его дружками…

— Выходит, мы влезли не в свару троих купцов с боярином. — Я договорил за него. — Мы влезли во что-то большое. Купцы полезли вверх, но они трусы, ты знаешь. Сами трусы такого не затевают. Раз полезли разом — кто-то их разом и качает. Кто-то большой, кому это движение зачем-то нужно. А мы, дурни, пришли деда Грека выручить да старую обиду Зубу припомнить — и угодили в самую серёдку.

— И что это за движение? — спросил Волк. — Кто качает?

— Не знаю. — Я качнул головой. — И сколько их, осмелевших, не знаю. И кто заводила — не знаю. Опереться не на что, Волк. Я привык дно чуять под лодкой на полверсты вперёд, а тут — ничего. Вопросы одни.

Какое-то время мы шли молча. Мысли мои ходили по кругу и всякий раз возвращались к одному: мы зацепили хвост, а корень где-то глубоко, и я даже не вижу, насколько он велик.

— Скверно одно, — сказал я наконец. — Влезли мы по самые уши, а во что — не знаем. Думали — кабацкого пса режем, за обиду. А вышло — кому-то большому планы спутали. И этот большой нас уже приметил. Иначе Путята не звал бы меня в гости.

— Боишься? — покосился Волк.

— Опасаюсь, — сказал я. — Это другое. Кто боится — бежит. Кто опасается — глядит в оба да держит нож под рукой.

— И что делаем?

— Ждём. — Я поддёрнул ворот, с реки тянуло сыростью. — Ждём, пока Путята сведёт меня с хозяевами. Сяду с ними, потолкую, погляжу, кто как себя поведёт, — глядишь, и нащупаю край. А до того мы тихие. Помни, Путята обещал хвост приставить.

Волк проследил мой взгляд в темноту и усмехнулся.

— Хвост — дело поправимое, — сказал он. — Хвост и укоротить можно.

— Можно. Только не сейчас.

Мы свернули в проулок к Третьякову двору. Город спал вокруг, ничего не зная, а я нёс в себе ворох вопросов без единого ответа и впервые за долгое время не знал, с какого боку их ухватить.

Ничего. Доберусь. Я всегда добирался.