Я — псих.

По крайне мере именно так шептались у меня за спиной последние девять лет. Можно сказать, что всю мою жизнь. Вернее ту ее часть, которую мой дырявый мозг, напичканный лекарствами, тренингами и всевозможными терапиями сумел сохранить.

Девять лет, безвылазно проведенных в Научно-Реабилитационном Центре для Людей с Нарушенными Когнитивными Способностями. НРЦЛНКС. «Нарцес» — как его для удобства называют сотрудники. Или «психушка» — как называю его я.

Впрочем, для городского бюджетного учреждения обращались здесь со мной весьма недурно. Трехразовое питание, прогулки, книги и даже доступ в интернет. Целых сорок минут в день со старенького компьютера и без возможности общения с кем-либо извне. Только специально отобранные и одобренные руководством сайты и прошедшие десятки фильтров новости, даже теоретически неспособные нанести вред хрупкой психике пациентов.

Не так и плохо.

Уверен, многих людей, найденных в темном закоулке в крови, лохмотьях и с пустой, как полка в день распродажи, памятью, ждала участь значительно хуже. Но мне повезло. Если, конечно, не считать диагноза, который мне поставили после тщательного и всестороннего исследования:

«Синдром диссоциативной дезорганизации аффективно-когнитивных функций с тотальной амнезией этико-социального модуля (SDDAKF-TAESM), тип III (поздний манифестный), характеризующийся тотальной ретроградной амнезией с утратой автобиографических и социально-нормативных данных; дисфункцией орбитофронтальных нейронных сетей; дефицитом зеркальных нейронов в премоторной коре; атрофией цингулярной извилины, регулирующей социальное поведение…» и еще строчек пять мудреных терминов.

А если по-простому, то я полностью забыл кем являюсь, как и где жил, чем занимался, предпочитал ли я кофе чаю и в каком возрасте у меня начали расти волосы на лобке. Ну и еще я начисто лишился способности понимать чужие эмоции и обрел проблемы с собственными.

Хотя может у меня так всегда и было.

Кто знает.

Я же псих.

— Доброе утро, Елена. — поздоровался с медсестрой главврач психушки, заходя ко мне в палату. — Как всегда уже на посту. Похвально. Как поживает Т-079?

— И вам доброе утро, Лев Игоревич. — ответила медичка. — У Толи все в порядке. Записи в дневнике я уже проверила. Но там ничего нового.

— Воронова! Сколько раз я говорил, не давать пациентам с амнезией имена? Вот вспомнит себя — тогда другое дело. И в картотеке исправим, и документы восстановим, а до тех пор исключительно Т-079. Это понятно?

— Но его же все Толей называют. Так удобнее, чем цифрами. Т-079 — Толя, В-084 — Вова, Т-464 — Таша или Наташа, Ж-329 — Женя.

— За глаза — сколько влезет. Это я все равно пресечь не смогу. Хотя и не одобряю. Но в присутствии самого пациента подобная вольность может негативно повлиять на процесс восстановления памяти.

— Лев Игоревич, он же спит!

— Сильно сомневаюсь. — усмехнулся главврач. — Подъем, молодой человек! Ваше притворство неуместно.

Честно говоря, никогда не понимал разницы между Т-079 и Толей. Для меня что одно, что другое оставалось пустым звуком, не имевшим ни малейшего отклика в душе. Но я давно заметил, что обычные люди любят очеловечивать все вокруг и придумывать наиболее благозвучные, по их мнению, названия.

Как, например, Нарцес вместо НРЦЛНКС. Почему Нарце́с, а не Нарци́с? Почему не Нарцик? Наверное, чтобы это понять, нужно иметь меньше семи строк в диагнозе и эмоциональный фон отличный от садового шланга.

— Т-079, начался новый день, и у нас с вами сегодня большие планы. — трансформатором гудел надо мной начальник психушки. — Режим нарушать нельзя.

— Сами свой режим соблюдайте. — бросил я, не отрывая голову от подушки. — Мне до него дела нет. У меня сегодня выходной.

— Не пойдет. Мы же не хотим, чтобы вышло как в тот раз?

Как в тот раз я не хотел. У НРЦЛНКС имелись свои методы убеждения, и нужно быть полным идиотом, чтобы наступить на эти грабли дважды. Я же все-таки псих, а не идиот.

Нехотя открыл глаза. Я лежал в своей привычной палате. Сквозь ажурные занавески пробивались настойчивые солнечные лучи; на прикроватной тумбочке стояла ваза со свежими ромашками; с бледно-зеленой стены смотрел замызганный плакат с надписью: «Безумие — это когда все вокруг свихнулись, а ты один видишь правду. Или облака в форме слонов». Чуть ниже приписка: «В случае приступа гениальности — немедленно сообщить медсестре. Она даст печеньку». Печеньки правда давали. Даже вкусные. Но после них так сильно клонит в сон, что все последующие озарения я переживал в гордом одиночестве. И без сладкого.

Вообще, помнится, по началу, едва определив, что я не буйный, меня поместили в двухместную палату к тихому мужичку, мнившему себя Энштейном. Но всего за полдня мне удалось убедить его, что я Калигула, а он мой раб, после чего наши пути разошлись, а мне выделили отельные апартаменты. Вроде потом его еще пару лет «развивали» от раба до надсмотрщика, а к «Энштейну» он так и не вернулся.

Получается, я его вылечил.

Так почему я тогда до сих пор в дурацкой пижаме и тапочках, а не в халате поверх костюма, как у других врачей?

Вот и сейчас Лев Игоревич Корсаков нависал надо мной в своем любимом костюме двойке, рубашке цвета слоновой кости, в сером галстуке с геометрическим узором и в черных кожаных туфлях, начищенных до такой степени, что в них отражалась пылевые узоры на натяжном потолке.

Лев Игоревич — человек весьма специфический. После того инцидента он лично взялся за мое дело и выдвинул гипотезу, что я вовсе не лишен эмпатии, а наоборот обладаю даром сверхэмпатии, который скрывается за защитным механизмом, блокирующим поток эмоций окружающих. О чем и писал научную работу уже почти девять лет.

В частности, он сделал этот вывод на основании моей способности определять некоторые черты характеров людей по их внешности. Например, в нем самом я выделил твердую походку и идеально ровную осанку, выдававшие армейское прошлое; привычку держать в руках ручку или телескопическую указку я счел за признак внутренней собранности; легкий загар рассказал мне о любви к прогулкам на свежем воздухе; а отсутствие морщин на высоком гладком лбе намекнули на обыкновение держать эмоции под контролем. И это при возрасте где-то к шестидесяти.

Довершали же образ дорогие механические часы без лишних функций, простое золотое кольцо на безымянном пальце левой руки и скрытый под рукавом браслет медицинского трекера. Возможно, в чужих мозгах Лев Игоревич копался мастерски, но собственное здоровье умудрился где-то запустить.

За годы знакомства я сделал множество предположений касательно его привычек и личной жизни, и большая часть из них попала в цель. Хотя случались и осечки.

Ну или он меня в этом убедил. Много ли психу нужно?

— Как спалось? Что снилось? — поинтересовался главврач, наблюдая как я чищу зубы, склонившись над небольшой раковиной.

— Знаете, мне кажется, во сне я вспомнил что-то из прошлой жизни. — ответил я, сплюнув противную мятную зубную пасту.

— Ну-ка, ну-ка?

— Я вспомнил, что дружил с вашим сыном и обещал ему вместе съездить в Геленджик. Так что прошу отпустить меня на вокзал и купить билет на ближайший поезд.

В отражении зеркала я увидел, как сжались и побледнели губы доктора. Наверное, это могло бы свидетельствовать о какой-то эмоции, но о какой именно я даже не догадывался. Возможно, наблюдая за мной, он вспомнил, что забыл почистить зубы и решил понадежнее скрыть сей досадный факт.

А вот Елена в зеркале наоборот улыбалась. Впрочем, она всегда улыбалась. По крайней мере в моем обществе. Хотя, чтобы не прослыть лжецом, следует все-таки уточнить: год назад, когда она только устроилась медсестрой в нашу психушку и впервые меня встретила, Елена резко охнула и закрыла рот рукой. А затем уставилась на меня, словно на фрикадельку в компоте.

Но зато потом, как мне показалось, начала брать смены, чтобы чаще обслуживать эту часть клиники. В отличие от остальных медсестер, которые старались меня избегать.

За прошедший год Лену я тоже изучил неплохо. Ростом ниже меня чуть ли не на голову, стройная или даже скорее худощавая в следствии длительного стресса, невысокий лоб с морщинкой между бровей от излишней тревоги. А минимум косметики, округлый подбородок и светлая кожа с легким румянцем на щеках создавали впечатление мягкого, но решительного человека.

Светло-русые волосы с золотистым отливом она, следуя правилам, собирала в хвост или пучок, но, когда думала, что никто не видит, убирала резинку, позволяя уставшим прядям отдохнуть, рассыпавшись по плечам.

Наверное, Елена мне нравилась. По крайней мене мне не хотелось заставить ее ходить мимо меня босяком или залезть под стол и кукарекать вместо будильника.

Почему такое сравнение? Скажем так: имели место парочка инцидентов, после которых медсестры и начали меня избегать.

Встретившись взглядом с моим отражением, Елена подмигнула, а затем указала глазами на Льва Игоревича и закатила зрачки под верхние веки.

Кажется, так делают люди, когда пытаются снять линзы. Или надеть? В таких тонкостях я не разбирался. У меня слишком мало времени в интернете, чтобы тратить его на поиск бесполезных знаний. Ведь сам я в очках или других приспособлениях не нуждался — на каждом медосмотре мне ставили идеальное зрение. А потому и свое собственное отражение, я за прошедшие девять лет изучил досконально.

Отчасти из-за того, что смотреть в палате было больше особо не на что, а частично потому, что это предписывало мне одно из упражнений Льва Игоревича. Если бы оно помогло мне вспомнить прошлое, я бы уже давно купался в море, а не торчал в застенках, как шпрота в банке.

— Не злитесь, Лев Игоревич, он же не знает. — Елена мягко положила руку на плечо доктора.

— Сдается мне, что знает. — ответил тот. — Но не понимает.

Не понимаю чего?

Ах, да. Отражение.

Сквозь солнечные блики и мыльные разводы на меня пялился молодой мужчина примерно вдвое моложе местного главврача. Широкий лоб, густые брови с легкой асимметрией, серо-зеленые глаза, подбородок с ямочкой, короткие темно-русые волосы с пепельным отливом. Ближе к левому виску небольшой шрам форме звездочки, напоминающий о неизвестной части моего прошлого. В целом — вполне заурядная внешность.

Встреть я такого на улице, никогда бы не догадался, что передо мной пациент психушки. Из образа обычного человека выбивалась разве что тонкая седая прядь в правой части головы. Но это, насколько я знал, не являлось ни признаком душевного разлада, ни даже российскими законами не запрещалось. Чай не радуга. Да и в целом ничто не радуга, кроме радуга.

— Долго на себя любоваться будешь? — проронил Лев Игоревич, бросив короткий взгляд на часы.

— Еще примерно три с половиной секунды. И-и-и… Все. Перестал.

Я обернулся и уставился на них, не мигая. Других такой взгляд обычно выводил из равновесия, но главврач психушки за свою карьеру и не такого навидался. А Елена… Она оставалась для меня загадкой.

— Лев Игоревич, это он сейчас пошутил? — брови медсестры скользнули вверх, будто в попытке поправить и без того идеально зачесанную челку.

— Отнюдь. — мотнул головой доктор. — Сейчас мы наблюдали когнитивно-аффективную дисгармонию комического восприятия. Нельзя забывать, что у пациента нарушена связь между зоной префронтальной коры, отвечающей за юмор, и лимбической системой, обеспечивающей эмпатию. Он воспроизводит только структуру шутки. Интонацию, паузу, ключевые слова. Но без эмоционального наполнения и понимания реакции окружающих. По сути, это автономная юмористическая активность без цели вызвать смех.

Меня, как всегда, препарировали и разложили по полочкам. На моем месте могла бы оказаться лягушка и она чувствовала бы то же самое. Ничего. Она — потому что дохлая, я — потому что псих. Мы разные.

— Елена, напомните, что у пациента сегодня по плану?

— Сейчас у Тол… — в смысле у пациента — анализ сновидений с занесением в сонный дневник.

— Пропустим. — встрял я. — Снов не было. Спал как убитый.

— В таком случае завтрак, прогулка, энцефалограмма по методике Кушарева, гимнастика, терапия, а после обеда вы планировали провести с ним личную беседу. Хотите что-то поменять?

— Нет необходимости. — Корсаков окинул меня изучающим взглядом. — В нашем деле режим — важнейший инструмент на пути к восстановлению. Помни, Т-079, мы тебя не лечим. Мы учим тебя владеть тем, что дано природой.

Эту фразу я слышал уже несколько сотен раз, а реагировать перестал примерно на втором десятке. Доктор произносил ее так часто, что она начала походить скорее на заклинание. Заклинание, которым он убеждал себя в том, что движется верным путем, а не тратит время зря.

Главврач развернулся, чтобы уйти, но Елена его окликнула:

— Лев Игоревич, прошу прощения, можно я сегодня убегу пораньше? Муж утром соседскую кошку сбил, а он у меня в социальном плане не далеко от местного контингента ушел. Мне иногда даже кажется, что я дома тоже работаю.

— Не хотите показать его нашим специалистам?

— Нет-нет, что вы! Все не настолько плохо! — медсестра звонко рассмеялась. — Так можно?

— Не вижу проблемы. Закончите свои утренние дела и идите. Не забудьте только предупредить в сестринской.

— Конечно. Спасибо огромное, Лев Игоревич. Вы золото!

Корсаков вышел, но едва за ним закрылась дверь, как улыбка сползла с лица Елены, и она подскочила ко мне, словно кошка к валерьянке. Меня резко обдало цветочным запахов ее духов, а тепло ее тела я почувствовал даже сквозь одежду.

— Слушай и не перебивай! — зашептала она прямо мне в лицо, притянув его поближе к своему. — У нас очень мало времени. Ты должен бежать отсюда. Я все организовала!

— Бежать? — я мягко, но уверенно отцепил от себя ее руки. — Зачем?

— А почему бы и нет? Тебе разве есть разница где торчать?

— В том-то и дело, что не особо. Я никуда не пойду. Тем более сегодня на завтрак должны быть оладья с джемом. И тосты. Мои любимые.

Елена отстранилась. Поджала губы. Нахмурилась. Бросила короткий взгляд через плечо. Затем резко выдохнула и, одернув медицинский халат, заявила:

— Тебе хотят сделать лоботомию!