Болты Крис разложил на столе утром, при свете и долго смотрел на оба, прежде чем сказать.

— Не наш, — сказал он. — И не столичный. Наконечник кованый в четыре грани, гранёный туго, не отлит. Так льют на западе, за Валленом. Древко из тиса, тис у нас на болты не идёт, дорог. И вот. — Он повернул древко к свету, и я увидел у пятки тонкую процарапанную метку, две косые черты. — Метка партии. Кто-то делает их не по одному, а считает. Делает много.

— Тарен, — сказал я.

— Или тот, кто берёт у Тарена и работает в столице. — Крис собрал болты, завернул в тряпицу, спрятал. — Стрелок ушёл по крышам, как ходит человек, который эти крыши знал заранее. Ножевик молчит. Я с ним поговорю днём, без вас. Он скажет не всё, но скажет, кто платил, если платили через третьи руки. Через третьи всегда платят: тот, кто нанимал, имени своего не давал.

Я не стал спорить. У Криса своя работа, и он делал её лучше, чем сделал бы я. У меня была своя.

Тысяча стволов к весне. Я разложил это на части, как разложил бы плавку.

Один стальной ствол в Валье шёл от слитка до готового так: тигель, ковка, грубое сверление, нарезка резцом, доводка, эфиритовая вставка через медный слой, замок. Бурт с новым марганцевым резцом проходил канал одним инструментом и давал не четыре ствола, а двенадцать-четырнадцать. Это был мой главный выигрыш, и я гордился им справедливо. Но даже с этим выигрышем Валье давало стволы счётом в неделю, а не в день. Чтобы за зиму выйти к тысяче, мне нужно было не ускорить Валье. Мне нужно было десять таких, как Валье. А у меня было одно, и времени поднять ещё девять не было ни у кого в мире.

Значит, не десять Валье. Значит, разделить ствол на части и каждую часть отдать туда, где это уже умеют делать в количестве. На Пушечном дворе короны давно работают с бронзой, но пушечных стволов там ещё не льют. Ковать и сверлить умеют в королевских мастерских. Тонкую работу — нарезку, эфиритовый стык, замок — держать у себя, под малым числом проверенных рук. Не одна мастерская, которая умеет всё. Цепь мастерских, каждая из которых умеет своё, а собирается ствол в конце, в одних руках.

Это я и понёс к Веллю.

Велль принял меня в казначействе, в малом кабинете, через который я первый раз входил в столичный контур прошлой весной, по схеме мастера Ара, через боковую дверь и писаря Хольца. Тогда я был бароном с бумагой, которую он не торопился подписывать. Теперь у меня была грамота короля, и Велль читал её дольше, чем нужно, чтобы прочесть.

— Над казной под отчёт, — сказал он, дочитав. — Вы понимаете, барон, что «под отчёт» — это не «бери сколько хочешь». Это «бери и пиши, на что взял». Я не воюю с Тареном. Я воюю с пустой строкой в реестре. Дайте мне строки, и я дам вам деньги.

— Дам, — сказал я. — И ещё дам вам то, чего у вас нет. У меня в реестре лежит серебро. Моё, валленское, чистое, вы сами его принимали через монетный двор. Я не прошу его обратно. Я прошу считать его залогом под оружейный заказ. Корона тратит на войну то, чего у неё нет сейчас, а у меня в вашем же реестре лежит то, что есть.

Велль посмотрел на меня иначе. Не теплее. Внимательнее, как смотрят на человека, который оказался полезнее, чем числился.

— Это разумно, — сказал он. — Это даже слишком разумно для барона, который три года назад не знал, с какой стороны входят в казначейство. — Он отложил грамоту. — Хорошо. Оружейный двор я вам открою. Гесс там старший, литейщик в третьем поколении, льёт лучше всех в королевстве и не любит, когда ему говорят, как лить. С ним вам будет тяжелее, чем со мной.

— Мне сегодня все обещают, что с кем-то будет тяжело.

— Потому что так и есть, — сказал Велль без улыбки. — Идите. Хольц выпишет вам допуск на двор.

Оружейный двор стоял на краю города, у реки, за низкой стеной, и был больше, чем я ждал. Я привык к одной печи Серта, к одному горну Бурта, к двору, где каждого человека я знал в лицо. Здесь горнов было шесть, и работали они все, и людей у горнов было больше, чем у меня в Валье всего. Грохот стоял такой, что Гесс вышел ко мне, вытирая руки, и заговорил не сразу, сначала отвёл в сторону, под навес, где грохот глуше.

Гесс был коренастый, седой на висках, с ожогами по тыльной стороне обеих ладоней, старыми, белыми. Грамоту он прочёл, держа далеко от глаз, и вернул мне.

— Значит, теперь я подчиняюсь вам, — сказал он. — Король написал. Хорошо. Что вам надо от моего двора, барон?

— Сталь, — сказал я. — Не бронзу. Стальные стволы, нарезные, помногу.

Гесс смотрел на меня так, как старый человек смотрит на молодого, который пришёл учить его ремеслу.

— Мы будем варить её в тигле, ковать слиток в заготовку и сверлить ствол из заготовки. Лить вы будете бронзу, как лили. Пушки. Их тоже нужно много. А сталь я вам покажу, как варить, и вы научите своих людей, потому что один я её на тысячу стволов не наварю, а вы с шестью горнами — можете.

Гесс молчал, и я видел, как в нём борются два человека. Один — мастер, которому чужак говорит, что есть ремесло, которого мастер не знает, и это обидно. Второй — мастер, которому интересно. Второй победил, как всегда побеждает у настоящих, иначе они не становятся настоящими.

— Покажете — посмотрю, — сказал он. — Не научите за зиму — не моя вина.

— Научу. У меня в Валье научились гончар и деревенский кузнец. У вас литейщики в третьем поколении. Будет легче.

— С гончаром легче, — буркнул Гесс. — Гончар не спорит. — Но в углу рта у него дёрнулось что-то, и я понял, что мы поладим. Не сразу. Но поладим.

Оставалась лицензия.

Эфирит у меня был, в шахте Валье, но на тысячу стволов того, что давала моя шахта, не хватало, а главное — эфирит по закону держала Гильдия. Король подписал лицензию через её голову, на время войны. Но подпись короля и эфирит на дворе — две разные вещи, и между ними стояла Гильдия, которая не торопилась.

К Крейн я пошёл сам, без посредника.

Магистр Элара Крейн приняла меня в гильдейском доме, в комнате, заставленной не книгами, а ящиками с образцами руды, пронумерованными, разложенными по полкам. Она постарела меньше короля. Или умела не показывать.

— Барон Валье, — сказала она. — Вы пришли за эфиритом, и я вам его дам, потому что король велел, а я с королём в этой войне по одну сторону. Но дам не сразу, и не потому, что тяну. Дайн поставил на эфиритовый склад свою комиссию. Каждый отпуск руды теперь идёт через проверку: сколько, куда, на что. Он не запрещает. Он замедляет. Замедлять — законно, запрещать — нет, и Дайн знает разницу лучше всех в Совете.

— Сколько он у меня украдёт времени?

— Столько, сколько вы ему позволите. — Крейн сняла с полки ящик, поставила передо мной, открыла. Внутри лежали куски эфирита, тёмные, с тем особым тусклым отливом, который я узнал бы среди тысячи камней. — Я проведу ваш эфирит вне очереди под предлогом военной срочности. Раз. Может, два. Дальше Дайн закроет и этот ход. Берите, пока даю.

Я смотрел на эфирит в ящике и слушал её вполуха, потому что она продолжала говорить, а я думал о другом.

— Эфирит — странная руда, — говорила Крейн, перебирая куски. — Гильдия три тысячи лет знает, что он усиливает дар, держит контур, и не знает толком, почему. В старых записях Совета есть вещи, в которые молодые маги не верят. Места, где эфирита много и где он лежит гнёздами, ведут себя не так, как должны. Их называли резонансными. О них писали странное. Что там путаются стороны света. Что там пропадают и приходят. Один старый магистр написал, что эфиритовое гнездо — это не камень, а тонкое место, и через тонкое место иногда проходит то, чему через камень ходу нет.

Я держал кусок эфирита в руке и не чувствовал его веса.

Я помнил огонь. Я помнил, как очнулся в чужом теле, в горящем доме, семнадцатилетним, с памятью сорокапятилетнего, и три года не позволял себе думать, откуда я пришёл, потому что думать об этом значило встать и не работать, а значит позволить себя убить. Я загнал этот вопрос так глубоко, что почти забыл, что он есть. А теперь женщина-маг перебирала камни и говорила про тонкие места, через которые проходит то, чему ходу нет, и в моей шахте, под западным штреком, лежало серебро, а под серебром — эфирит, гнездо, богатое, тем самым, ради которого Черро когда-то шёл на меня войной.

— Что с вами, барон? — спросила Крейн. — Вы побледнели.

— Дорога, — сказал я. — Четыре дня и ночь без сна. Ничего. Дайте эфирит, магистр. Об остальном я подумаю после войны.

Я солгал. Но я положил кусок эфирита обратно в ящик аккуратнее, чем нужно, и руку убрал не сразу.

Эфирит мне выдали к вечеру. Я отвёз его на Пушечный двор сам, не доверяя возчику, под охраной Вига, и сдал Гессу под замок в каменную клеть.

На третью ночь случился пожар.

Не в клети с эфиритом — её Гесс держал крепко. Горел сарай с углём и смолой у дальнего горна, и горел не сам собой: уголь не вспыхивает ночью, когда горны погашены. Я прибежал на крик, когда полнеба над двором уже стало рыжим, и работники таскали воду цепью от реки, и Гесс орал на них голосом, перекрывавшим огонь, и это было правильно, потому что рядом с горящим сараем стоял пороховой погреб, а в погребе лежало то, ради чего стоило поджечь весь двор.

Огонь сбили к утру. Погреб уцелел — между ним и сараем был земляной вал, который кто-то умный насыпал сорок лет назад, и этот безымянный умный сегодня спас нам войну, сам того не зная. Я стоял на рассвете в мокрой от воды и копоти одежде, и Гесс стоял рядом, такой же мокрый, и мы смотрели на чёрный остов сарая.

— Уголь подожгли с подветренной стороны, от смолы, — сказал Гесс. Он сорок лет знал огонь и читал его, как Крис читал болты. — Чтобы пошло на погреб. Человек знал мой двор. Знал, где вал, и поджёг так, чтобы вал не помог, да ветер ночью сменился, и помог. — Он сплюнул чёрным. — У меня сорок лет на дворе не горело. Вы здесь третий день, барон, и горит.

— Я знаю, — сказал я.

И я правда знал. Я знал это уже со вчерашнего болта в стене. Война была не одна. Их было две, и они шли в одно время. Одна — на западной броде, где стояло двадцать тысяч и ждало весны. Вторая — здесь, в столице, на моём дворе, в моём угле, в моих болтах, и эту вторую вёл не король Тарена. Эту вёл кто-то, кому моя норма была поперёк горла, и он начал бить раньше, чем я думал.

Я вытер лицо рукавом и размазал копоть.

— Гесс, — сказал я. — Удвой охрану на погребе и на эфиритовой клети. Своих людей, не присланных. И с сегодняшней ночи — ни одного нового лица на дворе без моего слова или вашего. Война началась. Просто не на той карте, на которой её ждали.