В Аркенбург я въехал в полдень, через главные ворота, не таясь.

В прошлый раз я входил в этот город торговцем, на чужой подводе, с легендой о наследстве, и стражник щупал мои тюки с полотном и нюхал бочонок рыбы, прежде чем махнуть рукой. Теперь у Вига на груди висела коронная пайцза, гонец ехал впереди, и тяжёлые створки развели раньше, чем мы подошли вплотную. Стражник у воротной башни вытянулся. Не передо мной. Перед знаком на груди Вига.

Это понравилось мне меньше, чем тот давний досмотр.

Крис ехал слева, чуть отстав, и смотрел не на ворота, а на людей у ворот. На нищего с миской, на возчика, который чинил постромку и не торопился её чинить, на двух мужчин у харчевни, что проводили нас глазами дольше, чем стоила наша подвода.

— Теперь весь город знает, что вы здесь, — сказал он, не поворачивая головы. — Через час будут знать те, кому не надо.

— Гонец приехал ко мне открыто, средь бела дня, прямой дорогой, — ответил я. — Корона больше не прячет, что я ей нужен. Значит, и мне прятаться поздно. Или незачем.

— Одно из двух, — согласился Крис. — И я не знаю, какое.

Мы шли четыре дня по коронному тракту, а не лесом и балками, как раньше. Дорога была твёрдая от первых морозов, колеи звенели под копытами, а лужи к утру брались тонким ледком, который кони ломали с хрустом. Я не спал толком ни одной ночи из четырёх. Не от страха. От счёта. Я всю дорогу складывал в голове цифры, которых не знал, и от этого они не сходились ещё хуже.

К дому вдовы Хинт на Суконной нас не повели. Гонец свернул к дворцовой стене, к западной арке, той самой, которой я ходил к Берту прошлой весной с пропуском до половины одиннадцатого и служебной формулой вместо имени. Теперь меня вели не по формуле. Меня ждали.

Берт встретил во втором этаже, в том же третьем кабинете, и не стал делать вид, что рад.

— Барон Валье, — сказал он. — Вы доехали быстрее, чем я думал. Это хорошо. Теодор не любит ждать дважды.

— Дважды?

— Он ждал вас полгода как идею. Теперь ждёт как человека. Это разные виды ожидания. — Берт собрал со стола бумаги, выровнял стопку ребром о столешницу. — Я провожу. И скажу одно, пока мы идём, потому что в зале говорить буду не я. Король возьмёт у вас всё, что вы умеете. До дна. Не торгуйтесь о цене, пока он не назовёт работу. С ним так.

— Я и не собирался торговаться.

— Все так говорят перед дверью, — сказал Берт и открыл дверь.

Теодора я видел третий раз в жизни. Последний был в тронном зале, при свидетелях, под флагами, когда я показывал короне, что обычная пуля бьёт мага дальше, чем маг бьёт обычного человека. Тогда вокруг стояла церемония. Сейчас не было ничего. Узкая комната с одним окном на внутренний двор, длинный стол, карта на столе, прижатая по углам чернильницей, кинжалом, двумя камнями и собственной ладонью короля. Теодор стоял над картой без короны, в простом тёмном кафтане, и был старше, чем я помнил. Не годами. Лицом.

— Валье, — сказал он, не поднимая головы. — Подойдите. Смотрите сюда, а не на меня. На меня насмотритесь после.

Я подошёл к карте.

Запад я знал плохо. Валье сидело на восточном краю всего, что меня касалось до сих пор: тракт, Серая Брода, Кривой овраг, столица. Карта на столе короля начиналась там, где моя кончалась, и тянулась дальше на запад, через Валлен, через земли Мора, через реку, название которой я не знал, к чужому королевству, которое до этого месяца было для меня словом, а не местом.

— Тарен, — сказал Теодор и положил палец на излучину реки. — Здесь. Речной тракт, брод, который держат с обоих берегов. Король Тарена стянул сюда войско. Не разъезд, не показ силы. Войско. По счёту моих людей — тысяч двадцать, и это нижняя цифра, потому что считали по дорогам и обозам, а не по головам.

Двадцать тысяч. Я держал это в голове и сдерживал удивление на лице.

— И маги, — сказал я. Не спросил.

— И маги. — Король наконец поднял голову. Глаза у него были усталые и трезвые, без злости. — Тарен живёт по старому укладу. У них боевых магов больше, чем у меня, и держат их крепче. У меня магов мало, Валье. Гильдия магов не отдаёт мне их в строй, она держит их при себе и торгуется за каждого. Если я выйду к этому броду по старым правилам, конница на конницу и маг на мага, я проиграю. Не потому что мои хуже. Потому что их больше.

— А по новым правилам?

— По новым правилам у меня есть вы. — Он сказал это ровно, без нажима, как кладут на стол гирю. — Вернее, у меня есть то, что вы сделали. Ствол, который бьёт мага раньше, чем маг закроется. Норма, по которой стрелять можно научить крестьянина. Полгода назад это был спор барона и Гильдии. Теперь это единственное, чем я могу выровнять силы.

Я смотрел на брод, на реку, на тонкие линии дорог, по которым к этому броду стянулось чужое войско, и впервые понимал, как мелко я считал всё это время. Я считал колпачки. По три в день, по пять, по двенадцать. Я радовался слитку, доведённому стволу, тому, что Бурт прошёл одним резцом два канала вместо четырёх. Это была честная радость, и она была правдой. Но это была арифметика маленького баронства. А на столе короля лежала арифметика войны государства против государства, и в ней мои двенадцать стволов не значили ничего.

— Сколько у вас стрелков? — спросил Теодор.

— По норме и со стволом — около сорока, считая два гарнизона, которые я не учил лично, а они уже стреляют по моей бумаге. В Валье — меньше. Стволов готовых — дюжина.

Король не дрогнул лицом, и это было хуже, чем если бы он выругался.

— Дюжина, — повторил он. — А мне нужна тысяча. И не через три года. К весне.

— К весне, — сказал я.

— Тарен не пойдёт зимой. Брод встаёт, дороги встают, обозы вязнут. Он ждёт травы. Значит, у меня зима. Одна зима, Валье. — Он снял ладонь с угла карты, и угол сам собой завернулся вверх, открыв нижний лист, исписанный цифрами армейских контор. — Я не прошу у вас чуда. Я понимаю не хуже многих по части войска: знаю, что нельзя за зиму родить армию из ничего. Но я знаю и другое. Один ваш ствол на двухстах шагах стоит трёх моих магов, которых у меня всё равно нет. Дайте мне столько этих стволов и столько людей при них, сколько успеете. И дайте мне доктрину, как ими драться в поле, а не во дворе. Остальное — моя забота.

Я молчал и считал. Не потому что не знал, что ответить. Потому что считал, чего это будет стоить, и счёт выходил такой, что произнести его вслух значило отказаться.

— Мне нужен не приказ, — сказал я наконец. — Мне нужна власть. Над литьём, над рудой, над людьми, над деньгами казны, над эфиритовой лицензией. Если я буду на каждый слиток просить разрешения у пяти контор и у Гильдии, я не дам вам и сотни стволов к весне.

— Знаю. — Теодор взял со стола грамоту, уже написанную, уже скреплённую. Значит, решил он это раньше, чем я вошёл. — Вы распорядитель оружейного дела короны. Над всем, что льёт, кует и стреляет для западной войны. Подчиняетесь мне и маршалу. Велль открывает вам казну под отчёт. Лицензию на эфирит подписываю я, через главу Гильдии, на время войны. — Он положил грамоту передо мной, но руки не убрал. — И вот цена, Валье, чтобы вы знали её до того, как возьмёте. С этой бумагой вы перестаёте быть бароном со своим двором. Вы становитесь рукой короны. Кто бьёт по руке короны, бьёт по короне. Это защита. Это и мишень. Вас уже не оставят в покое там, у вашей шахты. Ни Тарен, ни Дайн, ни те, кому ваша норма поперёк горла. Берёте?

Я думал об Олафе у закрытых ворот. О Лоре с его листом расходников. О Расте, который убил мага Совета и встал ровнее, чтобы смотреть дальше. О том, что всё, что я строил три года, я строил ровно для одного: чтобы оно работало без меня. Если я скажу нет, оно останется работать на дворе, тихо, для обороны, пока однажды Тарен или кто-то после Тарена не придёт с двадцатью тысячами и не сотрёт его за день, потому что двор — это не королевство.

— Беру, — сказал я и взял грамоту.

Теодор наконец убрал руку.

— Тогда последнее на сегодня, — сказал он. — И это не про вас. Дайн.

— Я знаю, что Дайн против.

— Вы не знаете, как он против. — Король снова склонился к карте, и палец его пошёл от брода назад, на восток, через Валлен. — Дайн не кричит, что вы опасны. Дайн говорит тихую и удобную вещь. Он говорит, что ваша норма уже не ваша. Что в Каррене льют ваши стволы кустари, что копии гуляют по западу, что секрет утёк. И раз утёк — значит, нельзя отдавать его одному барону, надо отдать его короне, под надзор, под комиссию. Под его комиссию. Он не хочет вас убить, Валье. Он хочет вашу бумагу и ваше дело себе, законным голосованием, пока вы готовите людей на западе. И половина Совета его слушает.

— А вторая половина?

— Крейн. Раскол шесть на шесть. Как был. — Теодор выпрямился. — Я дал вам власть над оружием. Власти над Советом Гильдии у меня нет. Там вы сами. Идите. Берт даст вам Велля и маршала. С маршалом будет тяжело, я предупреждаю заранее: он старой школы и вас не взлюбил ещё до того, как увидел. Но он мне нужен, и вы будете с ним работать, а не вместо него.

Я вышел из дворца, когда короткий зимний день уже валился к закату и западное крыло легло длинной тенью на двор.

Грамота лежала у меня за пазухой и весила больше, чем должна весить бумага. Виг ждал у коновязи с лошадьми и с Крисом, и по тому, как Крис стоял, спиной к стене и лицом к проходу, я понял, что он считал входы и выходы этого двора всё то время, что я был внутри.

— Куда теперь? — спросил Виг.

— К вдове Хинт. Спать. Завтра казна и маршал.

Мы вышли в боковую улицу, что вела от западной арки вниз, к Суконной, мимо мыловарни, чей запах я помнил с прошлого раза. Улица была узкая, дома смыкались над ней, и свет уже ушёл из неё раньше, чем с неба. Крис шёл первым, я за ним, Виг замыкал, ведя третью лошадь в поводу.

Арбалетный болт ударил в стену слева от моей головы и выбил из камня крошку.

Я не успел ничего понять. Тело поняло раньше: я качнулся вбок и вниз, к лошади, под защиту её корпуса, потому что три года среди людей, которые этому учат, не проходят даром. Крис уже сидел на корточках, водя стволом по крышам. Откуда били, я не видел. Сверху, справа, с чёрного провала между двух кровель.

— Стрелок ушёл, — бросил Крис. — Один стрелок не работает.

Он был прав. Второй вышел не сверху, а из ниши под лестницей, в десяти шагах, и шёл на меня быстро и молча, низко держа нож у бедра, как держат те, кто умеет резать, а не пугать. Виг бросил повод. Виг не был быстр на язык, но руки у него были быстрые, и кремнёвый приклад он развернул не как ствол, а как дубину, потому что на десяти шагах в темноте стрелять некогда. Удар пришёлся ножевику по локтю, потом по виску. Тот осел между лошадиных ног, и нож звякнул о булыжник.

— Живой? — спросил я.

Виг присел, тронул шею лежащего, подержал пальцы.

— Дышит. Скоро очнётся. Голова крепкая.

Крис подобрал нож, выковырял второй болт из стены, оглядел тот и другой при последнем сером свете и сунул за пояс, не сказав ни слова о том, что увидел. Он скажет утром, когда рассмотрит при свете. Он всегда так. Бумага, написанная по горячему следу, дороже написанной потом, но железо лучше читать на свету.

Я стоял, держась за луку седла, и считал, как считал всегда. Один болт в стене. Один человек у моих ног. Один день в столице.

Грамота за пазухой грела грудь, как горячий камень. Теодор сказал правду. Меня уже не оставят в покое. Он просто не сказал, что это начнётся в тот же вечер.