К утру силы вернулись. Не все, но достаточно.

Я расколол пробу сам, у печи, пока двор ещё спал. Серт подал кусок отлитого слитка, я проверил его даром и прошёлся по зерну от края к середине. Марганец распределился ровно, не пятнами и не прожилками. Шлака мало. Сталь вышла такой, как я рассчитывал: вязкой на изломе, плотной, без хрупких нитей.

— Марганец лёг ровно, — сказал я Серту. — Резец из этого не сколется на тонкой линии. Бурт через неделю проверит.

Серт не улыбнулся. Он редко улыбался в кузне. Но кивнул так, как кивают хорошему слитку.

Двенадцатый ствол я довёл к полудню. Медный переходный слой связал сталь с эфиритовой вставкой без пустот, дульный срез я выровнял даром. Двенадцать готовых стволов. Тринадцатый ждал нового резца. Это была вся радость дня, и я отложил её, потому что думал не о стволах.

Я думал о человеке, который прошлой ночью стоял у рогожи.

Лор и Крис пришли в кабинет вместе, после обеда. Крис принёс листок с угольным портретом, тот самый, что рисовал с "линии" Гальта. Клиновидная борода, шрам у левого уха. Положил на стол.

— Сапог у лёжки городской, — сказал Крис. — Шов как тут. Я не до конца уверен, что это он. Но это человек того же склада. Не наёмник, не вор. Кто-то, кого послали смотреть и кто умеет смотреть.

— Он подошёл к рогоже, — сказал я. — В темноте, минуя людей. Он знал, куда идти. Кто-то ему сказал.

Крис не спорил.

— Функ, — сказал Лор.

— Функ на кухне пять дней. К шахте не подходит. К рогоже не подходит. Он не мог нарисовать рогожу.

— Функ передавал числа раньше. Может, он рисовал её до кухни. До того, как мы его закрыли.

Я об этом думал ночью. Функ знал западный штрек. Он там работал. Он видел рогожу и доски и мог рассказать про «непонятную породу» под рогожей кому угодно до того, как мы его взяли. Тогда разведчик пришёл по старым словам Функа, а не по новому сигналу.

— Допустим, — сказал я. — Тогда Функ нам ещё раз полезен. Не как приманка у забора. Как голос.

Крис поднял глаза.

— Объясни, — сказал Лор.

— Связной приходил к Функу к ручью за северной тропой. Старое место. Он не нашёл Функа у забора и решил, что канал умер или сменился. Но если Функ сам выйдет к ручью, один, в обычное время, связной может пойти не на знак, а на знакомое лицо.

— Функ выйдет? — спросил Крис. — Он знает, что мы его держим. С чего ему помогать нам ловить своего же связного?

— А он не своего ловит. Он спасает свою шею. Я скажу ему прямо: ты вывел чужого человека к моей рогоже, неважно, год назад или вчера. Если этот человек придёт ещё раз и его возьмут, ты живёшь. Если он уйдёт с тем, что видел, ты висишь вместе с ним. Функ умный. Олаф это давно сказал. Умный посчитает.

Лор молчал. Крис думал.

— Опасно, — сказал Крис наконец. — Функ может подать знак не нам, а ему. Шепнуть, что засада.

— Может. Поэтому Функ идёт к ручью не один и не свободный. Он идёт под присмотром. Олаф ведёт его к орешнику как хозяйственного человека, по дрова или по воду, и стоит в десяти шагах за кустами. Функ знает, что Олаф рядом. Один неверный жест, и Функ не доживёт до связного.

— А если связной не придёт?

— Тогда мы потеряли вечер и ничего больше. Но он придёт. Он лазил в шахту. Он не уйдёт без прежнего канала, если канал ещё жив. Ему нужны свежие числа, подтверждение Функа или приказ для него. Один шпион может унести лист, но не может держать внутреннюю разведку.

Крис посмотрел на Лора. Лор на меня.

— Сегодня? — спросил Лор.

— Завтра. Сегодня я готовлю Функа и людей. Завтра в час. Крис, ты ставишь людей. Олаф ведёт Функа. Раст с капсюльным на дальнем гребне, на случай, если уходить будут с боем и кто-то вырвется через кусты к дороге. Но брать живым. Мне нужен не труп. Мне нужно, что он скажет.

С Функом я поговорил вечером, в кладовой за кузней, где держал его под надзором первые дни. Олаф стоял у двери.

Функ сидел на лавке, руки на коленях. За пять дней кухни он осунулся, но смотрел прямо. Я положил перед ним угольный портрет.

— Знаешь его?

Функ посмотрел. Долго. Не отвёл глаз, не дёрнулся.

— Видел, — сказал он. — У ручья. Не каждый раз он приходил. Чаще другой, помоложе. А этот раза три. Он не говорил много. Брал, что я скажу, и уходил.

— Что ты ему говорил?

— Числа. Сколько стволов видел в кузне. Сколько раз стреляли за неделю. Сколько мулов уходило к Серой Броде. Он не спрашивал про шахту. — Функ помолчал. — Один раз спросил. Про западный штрек. Почему закрыли. Я сказал: свод плохой, порода сыплется. Он спросил, что за порода. Я сказал, не знаю, тёмная, мягкая, рогожей завесили. Он переспросил, где висит рогожа. Я сказал, у дальней стенки.

Вот оно. Не слух. Функ сам, не зная цены своих слов, указал ему место. Тёмная мягкая порода под рогожей у дальней стенки. Функ думал, что отдаёт пустяк. Он отдал место, где лежит серебро.

Я не показал ничего на лице.

— Функ. Этот человек приходил два раза за последние ночи. Лазил на склон. Стоял у той рогожи. Он унесёт это туда, откуда пришёл, и тогда к моей шахте придут не смотреть, а брать. И первым, кого спросят, кто провёл чужого к рогоже, будешь ты.

Функ сглотнул.

— Я не водил его к рогоже.

— Ты рассказал, где она висит. Для петли разницы нет.

Он опустил голову. Потом поднял.

— Что вам надо.

— Завтра ты выйдешь к ручью. По воду, с коромыслом, как обычный кухонный человек. В тот час, когда он ходил. Если он там, ты с ним заговоришь как раньше. Дашь ему пару чисел, неважных, я тебе скажу каких. И всё. Дальше не твоё.

— Вы его возьмёте.

— Возьмём. А ты вернёшься на кухню живым.

Функ смотрел на меня, потом на Олафа у двери. Олаф не двигался.

— А если я выйду к ручью и крикну ему: беги? — спросил Функ. Тихо, без вызова. Просто мысли вслух.

— Тогда Олаф убьёт тебя раньше, чем ты договоришь «беги», — сказал я. — Он будет в десяти шагах за кустами. И связной всё равно побежит на Раста. Ты потеряешь жизнь и ничего не выиграешь.

Функ подумал ещё раз. Олаф был прав: умный.

— Какие числа давать, — сказал он...

Назавтра день тянулся медленно, как все дни, когда ждёшь вечера.

Я не пошёл к ручью. Моё дело было не лезть под руку Криса и Олафа. Я доводил мелочь в кузне, считал порох с Лором, смотрел, как Грит бьёт кремнём на двухстах, три рядом с кругом, лучше вчерашнего. Семьдесят восемь минус три Раста. Семьдесят пять. Кремень капсюлей не ест.

К часу до заката Крис увёл людей за орешник. Олаф взял Функа. Раст ушёл на дальний гребень с капсюльным и двумя колпачками. Два. Больше я ему не дал.

Я ждал во дворе, у кузни, откуда видно тропу к северному забору. Стоял и не делал ничего, что мог сделать Лор лучше меня.

Крис расставил людей так, как умел только он. Двоих посадил в орешнике по обе стороны от прогалины, где Функ должен был набирать воду, ближе чем в десять шагов, чтобы прыгнуть, а не бежать. Сам сел в кустах за спиной у места, где остановится связной, если придёт со стороны тропы. Раст на дальнем гребне с капсюльным, не для того, чтобы стрелять первым, а чтобы остановить беглеца, если тот вырвется к северной дороге. Всё было рассчитано на то, чтобы взять тихо и быстро, без выстрела, потому что выстрел слышен далеко и беспокоит тех, кого мы пока не видим.

Функ ушёл к ручью с коромыслом, сутулясь под пустыми вёдрами. Олаф двинулся за ним, отстав на двадцать шагов, и растворился в орешнике. Двор затих. Кто не был занят, тех Лор увёл к навесу, чтобы у северного забора не маячили лишние и не спугнули.

Прошло много времени. Солнце село за гребень, двор посерел.

Потом от орешника пришёл звук. Не выстрел. Глухой, короткий, какой бывает, когда человек падает на человека. Треск кустов. Чей-то сдавленный голос, оборванный.

Я пошёл туда быстрым шагом, не бегом. Бежать — мешать.

У ручья, в сумерках, на земле лежал человек. Лицом вниз, руки за спиной, Крисов человек коленом на пояснице, второй вязал запястья. Клиновидная борода в грязи. Шрам у левого уха. Он. Из-под него выдернули короткий нож и кожаный мешочек.

Функ стоял в стороне, у воды, с пустым коромыслом, бледный, дышал часто. Олаф рядом, рука на плече Функа, не дружески. Удерживая.

— Чисто, — сказал Крис. — Заговорил с Функом, потянулся к мешочку, и мы взяли. Не успел крикнуть. Нож достал, но поздно.

Раст спустился с гребня, капсюльный на плече, оба колпачка целы.

— Не понадобился, — сказал он. Без сожаления.

Я присел у головы взятого. Перевернули его на бок. Он смотрел на меня и молчал. Не испуганно. Зло и расчётливо, как смотрит человек, который проиграл ход, но ещё считает партию.

— Городской выговор, — сказал я. — Сапог хороший. Лазил на мою шахту. Стоял у рогожи. Ты не вор. Воры не лазят за породой, которую не могут унести в кармане.

Он не ответил.

— Кому ты носишь информацию?

Молчание.

— Долго будешь молчать, — сказал я. — Это твоё право. Но молчишь ты не зря, а потому, что считаешь: пока молчишь, тебя не убьют. Считаешь верно. Я держу тебя не ради того, что ты скажешь. Ради того, что у тебя в мешочке.

Он перевёл взгляд на мешочек в руке Криса. Первый раз дёрнулся. Едва. Но я заметил, и он понял, что я заметил, и снова застыл.

Значит, в мешочке было то, чего он не хотел отдавать больше собственного голоса.

Я не стал бить. Бить было дело не для этого вечера и не моими руками. Человек, который держит молчание ради расчёта, под побоями скажет то, что велит боль, а не правда. Мне правда была нужна из мешочка, а не из его языка.

— Крис. В кладовую. Под замок. Не бить, не морить. Кормить раз в день. Пусть сидит и думает, сколько он ещё стоит. Мешочек мне.

В мешочке был сложенный лист, тонкий, исписанный мелко. Числа. Стволы, выстрелы, мулы, дни. И сбоку, отдельно, корявый набросок: квадрат двора, линия забора, кружок шахтного устья и крестик у дальней стенки. Рогожа. Он отметил мою рогожу.

Внизу листа, под числами, стояла строка словами. Имя места, куда нести. Не Валлен. Не Каррен.

Я прочитал и не сказал вслух.

Олаф подвёл Функа.

— Он сделал, что велели, — сказал Олаф.

— Функ. На кухню. Олаф, верни его. — Я посмотрел на Функа. — Ты сегодня купил себе шею. Не потеряй её завтра.

Функ кивнул и пошёл за молодым к казарме, ссутулившись.

Я остался у ручья с листком в руке. Вода шла в темноте по камням тонкой струёй. Связной молчал в кладовой и будет молчать, я это видел по глазам. Но листок уже сказал больше, чем скажет он.

Числа моей кузни, рисунок моей рогожи и имя того, кому это несут. Не мастеру копий. Не вору серебра.

Координатору. Тому, кто двадцать дней был для нас именем в докладах, а не человеком у ворот. Тому, кто перекупил мою ртуть, чтобы у меня кончился порох без боя, и посчитал мою шахту, чтобы знать, где у меня лежит то, ради чего стоит прийти.

Рост шёл к нам.