Утро началось с Эверта.

Я спустился раньше обычного, ещё до первого света. Замок поддался привычно, звякнул и повис на скобе. Воздух в западном штреке был холоднее вчерашнего, и это сразу показалось хорошим знаком.

Эверт уже стоял у канавы. Присел на корточки, опустил ладонь, подержал.

— Меньше, — сказал он.

Я тоже присел. Вода покрывала первую фалангу едва наполовину. Вчера вечером стояла выше.

— Ночь была сухая?

— Сухая. Приток сверху почти не шёл. Канава забрала больше, чем пришло.

Ленц сидел у ворота на перевёрнутом ведре. Ещё не начинал. Лопата стояла рядом, прислонённая к стене. Грош спал внизу, у самого входа в штрек, подложив под голову мешок с глиной.

Эверт выпрямился и вытер руку о штаны.

— Барон. Я хочу прокопать немного cправа, вдоль стены. Там камень близко, я проверял вчера вечером. Если глина будет мягкой, к обеду доделаю. Если камень пойдёт неровно, до вечера.

— А если не пойдёт вообще?

— Тогда остановлюсь. Но не думаю. Камень здесь ровный, я уже видел, как он лежит. Уклон хороший.

Я посмотрел на рогожу. Нижний край по-прежнему висел над водой. Доски стояли ровно, тёмные от сырости, но не размокшие. Лужа под стенкой подсохла.

— Два шага, — сказал я.

— Два. Не больше.

Эверт кивнул Ленцу. Тот встал, взял лопату и вошёл в воду. Грош проснулся от звука, сел, протёр лицо и полез к вороту.

Я поднялся наверх.

Двор ещё не проснулся. Из казармы тянуло тёплым хлебом и дымом от печи. У ворот стоял Олаф и жевал корку. Фонарь висел на столбе, уже ненужный. Небо серое, но без облаков. Ветер с запада, слабый.

— Шахта? — спросил Олаф.

— Вода ушла ещё. Эверт продлит канаву.

— Хорошо.

Он откусил корку и посмотрел на кухню. Через открытую дверь виднелась спина Функа, который нёс таз к очагу. Рукава закатаны. Движения ровные, привычные. Будто всю жизнь работал на кухне.

— Третий день, — сказал Олаф.

Я понял, о чём он. Третий день Функ не пытается ни подойти к окну, ни задержаться у двери. Спит, ест, моет, таскает воду. Молчит.

— Пусть моет.

Олаф доел корку и вытер пальцы о рубаху.

— Барон. Человек, который боится, дёргается. Который смирился, сидит тихо. Который ждёт, тоже сидит тихо. Я пока не могу отличить.

— Когда сможешь, скажи.

Он кивнул и пошёл к воротам.

У кузни Бурт уже сидел на скамье и правил резец.

Стальной стержень лежал на коленях. Бурт водил по нему бруском, медленно, короткими проходами. Запах масла и холодного металла. Рядом на верстаке двенадцатая заготовка.

— Резец тянет? — спросил я.

Бурт не поднял головы.

— На чистовой хватит. Может быть. Если не нажму лишнего.

— А если нажмёшь?

— Тогда сорву кромку и половину работы придётся переделывать.

Он сделал ещё два прохода. Потом поднял стержень и посмотрел на свет. Повернул. Я протянул руку и проверил даром. Кромка ещё держала, но глубже, в теле металла, уже шла трещина. Тонкая. Не на этот ствол. На следующий.

— Бурт. Этот ствол, и всё. На тринадцатый нового слитка не начинай, пока не будет другого резца.

Он посмотрел на меня, и я увидел, что он это уже знал. Просто не хотел говорить первым.

— Когда?

— Через четыре-пять дней. Зир даст второй малый тигель. Потом большая плавка с добавкой. Если всё пойдёт, через неделю у тебя будет новый.

— А если не пойдёт?

— Тогда будем искать другую пропорцию. Руды хватает.

Бурт положил резец на верстак. Провёл пальцем по кромке, не проверяя, а прощаясь.

— Я начну чистовую после обеда. Следующим утром ещё пройду. Вечером покажу.

— Хорошо.

Я оставил его и пошёл к Серту.

Серт стоял у печи и перебирал куски угля. Выбирал мелкие, откладывал крупные в сторону. Работа привычная, механическая. Но он делал её внимательнее обычного.

— Серт. Как Зир?

Серт отряхнул руки.

— Утром приходил. Сидел у стены. Я его не трогал.

— Руки?

— Ровные. Дрожи не видел. Но он устаёт быстрее, чем раньше.

— Когда может попробовать малый тигель?

Серт поколебался. Он привык отвечать точно, а тут точного ответа не было.

— Послезавтра. Если завтра снова придёт и просидит без дрожи. Малый тигель, это не полный цикл. Три подхода, может четыре. Десять минут суммарно, если распределить правильно.

— А если дрожь вернётся?

— Тогда через день. Или два. Я слежу.

Он не спрашивал, зачем мне так нужен этот тигель. Серт давно перестал спрашивать. Он видел губчатый комок, видел, как я его убрал в ящик, и понял, что следующий шаг пойдёт оттуда. Его дело было нагреть печь до нужной точки и не уронить тигель.

Я вернулся во двор.

Тим гонял строй. Фольк на месте, третий. Дорн подтянулся за последние дни, хват крепче. Молодой из второй группы ещё путал перезарядку, но уже не бросал шомпол. Тим орал привычно, без злости.

У колодца стоял Дан и набирал воду в ведро. Увидел меня, кивнул, потащил ведро к Хорсту. Я проводил его взглядом. Дан теперь был из тех людей, которых замечаешь, только когда их нет. Это хорошо.

До стрельбища я дошёл в десять.

Раст уже был на месте. Стоял, привалившись к столбу, и чистил капсюльный замок тряпкой. Грит сидел на земле в двадцати шагах от мишени и смотрел вдаль. Мишень стояла дальше, чем вчера. Двести шагов.

— Перенёс? — спросил я.

— Утром, — сказал Раст. — Вкопал заново. Грунт мягкий, мишень стоит ровно. Ветер пока слабый. Если к обеду усилится, лучше подождать.

Грит встал. Он уже держал ствол правильно, не прижимая к себе, а подвесив на руках. Привычка последних пяти дней. Он не волновался. Или умел это скрывать, что на стрельбище почти одно и то же.

— Грит, — сказал Раст. — Первый пристрелочный. Не жди идеального. Просто пойми, куда тянет.

— Понял.

— Второй рабочий. Поправь по первому. Третий только если знаешь, почему второй лёг так, как лёг.

Грит кивнул и поднял ствол.

Двести шагов. Мишень выглядела меньше, чем на ста пятидесяти. Не вдвое, но заметно. Ветер трогал траву у ног, слабо, без рывков. Дым от соседнего двора тянулся почти прямо вверх.

Грит зарядил. Руки не спешили. Порох. Пыж. Пуля. Шомпол. Капсюль на чашке. Каждый шаг как отдельная мысль. Пять дней назад он зажимал шомпол и торопил себя. Сейчас нет. Тело помнило.

Он поднял ствол. Замер. Выдохнул. Нажал.

Выстрел. Отдача. Дым пошёл вправо. Грит не дёрнулся.

Раст прищурился, прикрыв глаза ладонью.

— Выше. На два пальца. Правее. На палец.

Грит опустил ствол, посмотрел на мишень. Потом на свои руки.

— Плечо, — сказал он.

— Плечо, — подтвердил Раст. — Ты его поднял. На ста пятидесяти это палец. На двухстах уже два.

Грит перезарядил. На этот раз медленнее. Сознательно медленнее. Я видел, как он повёл плечом, опустил его, прижал приклад чуть ниже, чем в первый раз.

Второй выстрел.

Раст помолчал.

— Центр. Чуть правее. Но в круге.

Грит не улыбнулся. Просто запомнил. Начал заряжать третий. Порох. Пыж. Пуля. Шомпол. Капсюль. Поднял. Замер.

Третий.

— Ниже центра. На палец. Левее. Полпальца.

Три выстрела. Двести шагов. Разброс шире, чем на ста пятидесяти, но не вдвое. Раст посмотрел на меня.

— Нормально, — сказал он. — На первый раз нормально.

— На второй раз?

— На второй будет лучше. Если не начнёт думать слишком много.

Грит протянул ствол Расту. Раст забрал, протёр чашку, осмотрел замок.

— Грит. Завтра то же самое. Три. Двести. Первый пристрелочный. Второй рабочий. Третий по обстоятельствам. Не пытайся сразу собрать группу. Сначала пойми ветер на этой дистанции.

— Понял.

— Иди.

Грит ушёл. Раст повесил ствол на плечо и посмотрел на мишень.

— Барон. На двухстах ему нужно пять дней. Если по три в день, это пятнадцать капсюлей. После этого триста.

— Знаю.

— Сто восемь минус три сегодня. Сто пять. Мне пять. Сто.

— Раст. Не считай мне вслух. Я считаю сам.

Он усмехнулся. Без обиды. Закинул ствол на другое плечо и ушёл к четырёмстам. Я остался и слушал его выстрелы. Один. Два. Три с паузой. Четвёртый. Пятый.

Сто.

Я не пошёл смотреть результат. Раст не промахивается на четырёхстах, если не меняется ветер. А ветер пока не менялся.

После обеда я зашёл к Зиру.

Он сидел у стены казармы на чурбаке. Руки на коленях, глаза закрыты. Бледный, но не болезненный. Скорее как человек, который долго спал и не может проснуться до конца.

— Зир.

Он открыл глаза. Встал. Не быстро.

— Барон.

— Как руки?

Он поднял правую, растопырил пальцы. Ровно. Потом левую. Тоже ровно. Пальцы чуть бледнее обычного, но без дрожи.

— Серт говорит, послезавтра.

— Серт осторожничает.

— Серт прав. Послезавтра малый тигель. Три подхода, десять минут суммарно. Между подходами отдых, сколько нужно. Если после второго подхода руки затрясутся, останавливаемся.

— А если не затрясутся?

— Тогда третий подход. И после него тоже отдых. Я хочу получить второй комок ферромарганца, а не тебя на лавке ещё на пять дней.

Зир посмотрел на свои руки. Сжал и разжал. Мне показалось, что он проверяет не для меня, а для себя.

— Барон. Я готов.

— Послезавтра, — повторил я.

Он не стал спорить. Сел обратно на чурбак. Я пошёл к кабинету.

Лор ждал уже внутри.

Он сидел за столом с двумя листками. Один исписанный, другой чистый. Карандаш в руке. Лицо ровное. У Лора в последние дни появилась привычка приходить раньше и ждать молча. Я не возражал.

— Барон. По порядку.

— Давай.

— Шахта. Эверт продлил канаву на два шага. Ленц закончил к обеду. Глина легла мягко, камень почти сразу. Грош держал ворот, но после обеда сказал, что крутить легче. Вода уходит заметно. Эверт передал: если завтра утро покажет то же, он уже не просто выигрывает. Он закрепляет.

— Хорошо. Дальше.

— Грит. Первый день на двухстах. Три выстрела. Раст говорит: первый выше и правее, плечо. Второй в круге. Третий чуть ниже центра. Разброс шире, чем на ста пятидесяти, но для первого дня терпимо.

— Согласен.

— Раст. Пять на четырёхстах. Результат не знаю, он не говорил. Но Раст не приходит жаловаться.

— Значит, всё в круге.

— Запас?

— Сто.

Лор записал. Потом посмотрел на меня. Не переспросил. Сто. Ещё четыре рабочих дня назад было сто тридцать два.

— Бурт, — продолжил он. — Начал чистовую доводку двенадцатой заготовки. Утром правил резец. Говорит: хватит на этот ствол. На следующий нет.

— Знаю.

— Зир. Днём сидел на дворе. Дрожи нет. Серт передал: послезавтра готов пробовать малый тигель.

— Я уже говорил с обоими.

Лор кивнул и перевернул листок.

— Функ. Без изменений. Кухня. Молчит. Работает.

— Олаф что-нибудь добавил?

— Только одно слово: ждёт.

Я потёр лоб. Олаф повторял это уже третий раз. Не факт, а ощущение. У Олафа ощущения иногда стоили больше фактов.

— Пусть следит. Мальчишки от Олса?

— Нет.

— Значит, ртути по-прежнему нет.

Лор не ответил. Записал. Потом положил карандаш.

— Барон. Сто. Ещё три дня в таком режиме — минус двадцать четыре. Дальше запас начнёт таять уже без пользы.

— Я знаю арифметику.

— Я не про арифметику. Я про решение. Когда переводим Грита?

Я встал. Подошёл к окну. Двор жил обычной жизнью. Тим вёл строй к колодцу. Хорст тащил корзину к печи. Дан чинил ведро у навеса.

— Через три дня. Если к тому времени от Марта ничего, Грит идёт на кремень. Раст остаётся на капсюле, три в день. Грит учится на двухстах кремнём. Медленнее. Хуже. Но учится.

— А если Март пришлёт?

— Тогда Грит остаётся.

Лор убрал листки. Встал.

— Барон. Ещё одно. Фольк.

— Что с ним?

— Тим говорит: он снова в форме. Семь дней за навесом не сломали. Первые два дня Тим был с ним мягок, теперь гоняет как остальных. Фольк в норме.

— Хорошо.

Лор кивнул и вышел. Дверь скрипнула.

Я остался у окна.

Сто.

Грит сегодня впервые стрелял на двухстах. Три капсюля. Два из трёх в круге. Раст дал пять. Восемь за день. На двоих при этом расходе двенадцать дней с половиной. Если через три дня решу, останется семьдесят шесть. Для одного Раста по три в день это двадцать пять дней. За это время Март найдёт ртуть, или не найдёт.

Я отвернулся от окна и сел за стол. Достал из ящика тряпку с губчатым комком. Развернул. Положил рядом с чистым листом. Комок лежал тяжёлый, тёмный, с расплющенным краем. Второй такой послезавтра. Если Зир выдержит.

Расклад на неделю: послезавтра второй малый тигель. Если даст столько же, через два дня Серт загружает большой тигель с добавкой. Через четыре дня выемка. Ещё день на ковку первичного слитка. Потом Бурт пробует выковать резец по чертежу с утолщённым основанием. Через семь-восемь дней станет ясно, получилось или нет.

Если получилось, двенадцатую заготовку Бурт чистит старым резцом, тринадцатую начинает новым. Если нет, я меняю пропорцию, Серт ставит ещё один тигель, и мы теряем неделю.

Одно зависит от другого. Зир от здоровья. Серт от Зира. Бурт от Серта. Ствол от Бурта. Грит от ствола и капсюля. Капсюль от ртути. Ртуть от Марта. Март от рынка, который молчит.

Я завернул комок обратно. Убрал в ящик. Закрыл.

Вечером снова спустился в шахту.

Западный штрек встретил тишиной. Не мёртвой, а рабочей. Ленц спал у стены, лопата лежала рядом. Грош сидел у ворота с кружкой воды. Эверт стоял у новой части канавы и светил фонарём вниз.

— Показывай, — сказал я.

Канава ушла на два шага вправо, вдоль стены. Дно каменное. Стенки глинистые, но плотные. Вода текла по новому участку ровно, без перехлёстов. Я наклонился. Поток узкий, но слышимый. Не журчание. Шёпот. Вода шла туда, куда мы её направили, и не сопротивлялась.

— У рогожи? — спросил я.

— Смотрите сами.

Я подошёл. Нижний край рогожи висел над полом на ладонь. Доски сухие. Лужи под стенкой не было. Камень тёмный, мокрый, но без стоячей воды.

— Эверт. Завтра можно не трогать?

— Завтра можно просто смотреть. Если утром уровень не вырастет, канава справляется сама.

— А если вырастет?

— Тогда Ленц вычерпывает ещё полдня.

Я кивнул. Посмотрел на рогожу в последний раз. За ней серебро. За серебром будущее, которое стоит больше всех стволов вместе взятых, если правильно его подать. Но для этого нужно, чтобы вода не вернулась.

Наверху двор уже засыпал. У казармы тлел фонарь. Олаф делал обход. Шаг тяжёлый, с задержкой на левом колене. Я слышал, как он прошёл вдоль забора, остановился у ворот. Постоял. Пошёл дальше. Собака за конюшней гавкнула и замолчала.

В кабинете я разложил на столе два листка. На одном число. Сто. На другом план по тиглю. Послезавтра малый. Через четыре дня большой. Через неделю первый резец. Если всё пойдёт.

Но шло не всё. Шло то, что мы могли контролировать. Вода, канава, сверло, резец. Ртуть мы контролировать не могли.

Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах углей от остывшей кузни. За стеной кто-то кашлянул. Через минуту тишина.

Грит сегодня стрелял на двухстах и попал два раза из трёх. Бурт начал чистовую и не сорвал кромку. Эверт продлил канаву и закрепил то, что вчера было удачей. Зир поправлялся. Функ мыл котлы и не смотрел на забор.

Десятый день после возвращения. Каждый из них похож на предыдущий. Каждый стоит чуть дороже.

Сон пришёл тяжело. Голова считала. Сто. Три дня. Двести шагов. Два шага канавы. Один комок ферромарганца. Послезавтра второй.

Ветер стукнул ставнем. За окном темнота без звёзд. Облака пришли с запада. Если ночью польёт, Эверт утром будет ругаться.

Но пока не лило.