Я спустился в шахту до рассвета.

Эверт уже ждал у перегородки. Фонарь висел на крюке, свет бил ему в щёку и в край бороды. Ленц стоял рядом с лопатой и короткой киркой. Грош держал верёвку у ворота и молчал. Они все были сонные, но не вялые. Утро в шахте быстро снимает сон.

— Начнём сразу, — сказал Эверт. — Пока верхний ручей не прибавил.

Я кивнул и открыл замок.

В западном штреке вода стояла ниже, чем вчера вечером. Не сильно. Но глаз уже ловил разницу. Вчера край правой канавы мокро блестел по самой кромке, сегодня вода держалась чуть ниже. У самой рогожи темнела лужа, но ткань висела ровно, доски не повело.

Ленц присел у канавы, ткнул в дно лезвием лопаты, потом киркой. Глина подалась легко, ниже звякнуло по камню.

— Здесь, — сказал он. — Не врал.

Эверт даже не обернулся.

— Я редко ошибаюсь под землёй.

Ленц хмыкнул и начал выбирать глину короткими точными движениями. Работал он хорошо. Не размахивал. Сначала срезал верхний мягкий слой, потом выбрасывал его лопатой в сторону, ближе к стене, подальше от рогожи. Грош взялся за ворот. Ведро скрипнуло, ушло в воду, вернулось тяжёлым.

Я постоял рядом с канавой, присел, провёл пальцами по кромке. Глина была холодная. Ниже чувствовался камень, гладкий и плотный.

— Если до обеда сядем на дно, к вечеру увидим разницу, — сказал Эверт.

— К вечеру?

— Раньше тоже может. Если вода пойдёт ровно. Если сверху не даст нового притока.

— Если даст?

— Тогда просто не проиграем сегодня. Тоже работа.

Ленц не слушал. Или делал вид. Он уже вынимал второй кусок глины, шире ладони. Вода тут же потянулась в выемку и закрутилась у его сапога.

— Видите? — сказал Эверт.

Видел. Пока слабо, но вода уже тянулась к выемке.

Я отошёл к рогоже. Не тронул, только посмотрел на нижний край. Вода под ней ещё держалась, но уже намочила доски, как вчера. Ещё день такой работы, ткань модно не беспокоится. Чем меньше глаз рук у этой стены, тем лучше.

— Грош, — сказал я. — Как спина?

— Держит.

— Если начнёт тянуть, меняйся с Ленцем.

— Не начнёт.

Он сказал это без упрямства. Просто как факт. Я знал таких. Пока руки крутят, спина у них всегда держит.

Эверт присел рядом с Ленцем, ткнул пальцем в дальний край канавы.

— Не сюда. Здесь мягко. Подрежь ближе к стене. Там уклон лучше, вода сама пойдёт.

Ленц передвинулся, ударил киркой в другой угол. На этот раз звук вышел суше. Камень был ближе к поверхности, чем я думал.

Хорошо.

Я поднялся наверх, пока они не вошли в ритм. В шахте всегда есть момент, когда лишний человек только мешает. Барон или нет, если люди работают правильно, смотреть им в плечо не надо.

Во дворе Тим уже гонял строй.

Фольк снова стоял третьим. Лицо ещё серое после недосыпа и недели за навесом, но шаг поймал быстро. Тим орал на молодого из второй группы, Дорну сам поправил ремень, потом глянул на меня и кивнул. Я махнул в ответ и пошёл дальше.

У кузни Бурт уже разжёг горн. На верстаке лежала двенадцатая заготовка, зажатая в колодках. Сверло, вороток, масло, тряпки. Всё разложено без спешки. Как перед долгой дорогой, где каждую вещь потом будешь искать в темноте.

— Начал? — спросил я.

— Сейчас.

Он провёл ладонью по заготовке, коротко, будто проверял, не повело ли металл после ковки. Потом взял вороток и повёл сверло в канал.

Первый ход всегда самый неприятный. Если металл повело в ковке хоть на волос, если внутри осталась скрытая раковина, если сверло войдёт с перекосом, дальше будет только хуже. Я положил руку на металл. Дар отозвался ровно, но туго. Волокно шло плотнее в середине, без трещин и пустот.

— Медленнее первые два пальца, — сказал я.

— Знаю.

Он не огрызнулся. Просто ответил. Нажим ослабил сам, ещё до моих слов.

Сверло вошло. Металл снялся тонкой чёрной стружкой. Бурт остановился, вынул инструмент, протёр, снова смазал.

— До обеда? — спросил я.

— Если не уведёт, пройду черновой канал. Чисто не обещаю.

— Чисто сегодня и не нужно. Нужен ровный.

Бурт кивнул и больше на меня не смотрел.

Я оставил его с металлом и пошёл к стрельбищу.

Грит уже ждал. Одиннадцатый ствол лежал у него на руках чуть ниже, чем в первые дни. Плечо он наконец поймал. Раст стоял рядом, съёжившись от утренней сырости, и щурился на мишень.

— Сто пятьдесят, — сказал он. — Ещё раз. Потом решим.

Грит зарядил быстрее, чем вчера. Без суеты. Порох, пыж, пуля, шомпол, капсюль. Я невольно посмотрел на его пальцы, как будто от этого запас мог стать больше.

— Не дёргай после спуска, — сказал Раст. — Ты всё ещё смотришь раньше выстрела.

Грит ничего не ответил. Поднял ствол. Выдохнул. Выстрел.

Раст прикрыл глаза ладонью.

— Центр. Чуть выше.

Грит перезарядил. На втором выстреле ветер дёрнул дым вправо. Пуля ушла левее, на палец.

— Вижу, — сказал он сам, ещё до слов Раста.

— Хорошо, что видишь. Плохо, что отпустил плечо.

Третий выстрел лёг в группу.

Раст постоял, прикинул что-то, потом кивнул.

— Завтра двести.

Грит посмотрел на меня.

— На трёх?

— На трёх, — сказал я.

Он коротко выдохнул. Не радость. Скорее принял. На пяти выстрелах было бы проще привыкать. На трёх придётся учиться быстрее.

Раст забрал у него ствол и ушёл на свои четыреста шагов. Я остался рядом, пока Грит чистил чашку.

— Не спеши завтра на двести, — сказал я. — Первый выстрел пристрелочный. Второй рабочий. Третий только если сам поймёшь, куда ушёл второй.

— Понял.

— Не понял бы, я бы не переводил.

Он посмотрел на меня снизу вверх, будто хотел что-то спросить. Потом передумал.

— Барон. Если ртути не будет...

— Будешь стрелять кремнём. И ругаться.

— Это я и сейчас умею.

Я усмехнулся. Он тоже. На этом разговор кончился.

К середине дня Ленц углубил рабочий участок ещё почти на локоть.

Я снова спустился в шахту, когда во дворе уже тянуло кашей и мокрым деревом. В западном штреке стало теснее. Не потому, что места убавилось, а потому, что работа шла всерьёз. У стены лежали комья тёмной глины, у ворота мокро блестела верёвка, Ленц был по колено в грязи, а у Эверта лоб белел полосой там, где пот смыл пыль.

— Ну? — спросил я.

Эверт показал вниз.

Канава стала глубже. Не вдвое, как он надеялся утром, но достаточно, чтобы вода уже не стояла у края, а втягивалась в новое русло и шла дальше узкой тёмной лентой.

— Дальше камень крепче, — сказал Ленц. — Киркой берётся, но медленно.

— Медленно тоже хорошо, — сказал Эверт. — Смотри сюда.

Он плеснул ковшом воды у дальней стенки. Поток не расползся по грязи, как раньше, а потянулся к новой выемке и ушёл вниз.

Я присел, подставил палец. Тянуло уже заметно. Не ручей. Но уже и не лужа.

— Сколько ещё?

— До вечера добьём этот кусок. Этого хватит на пробу, — сказал Эверт. — Если ночь будет сухая, утром увидим.

— Если утром будет полпальца?

— Тогда выиграли.

— Если палец?

— Тогда тоже. Просто меньше.

Грош вытянул ведро и поставил его на край. Вода плеснула мне на сапог.

— Барон, — сказал он, — легче стало.

— Что именно?

— Крутить. Ведро быстрее пустеет. Грязи меньше.

Эверт кивнул.

— Значит пошло.

Ленц выпрямился, потёр поясницу, потом снова взял кирку.

— Пока не сглазили.

Он ударил в камень, и кусок глины осыпался сам, без второго удара. Вода тут же втянулась в новую ложбинку, крутанулась и пошла ниже.

Я смотрел на это дольше, чем следовало. Не из любви к канавам. Просто редко видишь момент, когда тяжёлая вещь начинает сдаваться ровно там, где ты рассчитывал.

Наверху меня ждал Олаф.

Он стоял у кухни, привалившись к стене. Изнутри тянуло горячим жиром и мылом.

— Функ работает, — сказал он, не здороваясь. — Марта довольна.

— Это хорошо или плохо?

— Для котлов хорошо. Для него плохо.

— Он жаловался?

— Нет. Вот это мне и не нравится.

Я заглянул в полуоткрытую дверь. Функ стоял спиной к выходу и драил медный котёл песком. Рукава закатаны, локти мокрые, рубаха липнет к спине. Окно над ним и правда смотрело в небо. Даже если бы он встал на лавку, увидел бы край крыши, не больше.

— Пусть моет, — сказал я.

Олаф сплюнул в сторону.

— Моет. Только слишком быстро привыкает.

— Люди ко всему быстро привыкают, если выбора нет.

— Или если ждут, что их скоро вернут обратно.

Я посмотрел на Функа ещё раз. Тот ни разу не обернулся.

— Не вернут.

Олаф кивнул. Ему этого хватило.

После обеда Бурт уже прошёл черновой канал.

Стружка лежала на тряпке густой чёрной кучкой. Сама заготовка казалась тяжелее, чем утром, хотя это была глупость. Просто к вечеру любой кусок металла набирает вес в глазах, если весь день шёл правильно.

— Увело? — спросил я.

— Нет. Но в середине жёстче.

— Включение?

— Скорее плотнее слёгся.

Я проверил даром. Так и было. Металл в средней части сидел плотнее, чем у казны. Не дефект. Просто другая работа волокна после ковки.

— Нормально, — сказал я. — На чистовом не дави.

— Без вас знаю.

На этот раз прозвучало грубее. Не от злости. От усталости. Я не ответил. Усталость у Бурта была честной.

Лор пришёл раньше обычного.

Я ещё не успел вымыть руки, когда он вошёл с двумя листками. Один сложенный пополам, другой чистый.

— По порядку, — сказал он. — Шахта?

— Сначала ты.

Он сел.

— Грит закрыл пятый день. Три выстрела на ста пятидесяти. Первый и третий в группе. Второй ушёл левее, Раст говорит из-за плеча. Завтра хочет поставить на двести, но расход оставить прежним.

— Согласен.

— Раст. Пять на четырёхстах. Четыре в круг, один чуть выше.

— Ветер?

— Порыв.

— Сколько осталось?

Лор посмотрел в листок.

— Сто шестнадцать минус три Грита, минус пять Раста. Сто восемь.

Сто восемь.

Цифра была простая. Почти круглая. От этого только хуже.

— Дальше, — сказал я.

— Бурт прошёл черновой канал. Говорит, завтра сможет идти чисто, если не упрётся в середину слишком жёстко.

— Не упрётся.

— Зир днём выходил во двор. Дрожи в руках нет.

— Хорошо.

Лор перевернул листок.

— Мальчишки от Олса не было.

Я и так знал, что не было. Но всё равно ждал этих слов.

— Значит, без новостей.

— Пока да.

Он помолчал.

— Барон. На двести Гриту хватит трёх?

— Хватит, чтобы понять, тянет он или нет.

— А чтобы научиться?

— Нет.

Лор кивнул. Он и не спорил. Просто хотел, чтобы я сказал это вслух.

— Тогда мы режем обучение, — сказал он.

— Мы уже давно режем.

Лор убрал листок, но не встал.

— Эверт прислал Гроша. Сказал передать сразу: канава села на камень по всей рабочей длине. Вечером вода уходит быстрее, чем утром. Он хочет оставить Ленца ещё на два часа, пока держится глубина.

Я встал сразу.

— Пошли.

В шахту мы спустились вдвоём.

В западном штреке стало слышно воду. Не шумно. Но уже без мёртвого стояния. Канаву вычистили до камня на всём участке, который Эверт намечал утром. Дно темнело гладко, местами синело от сырости. Вода шла по нему узкой полосой и втягивалась к стоку так, как должна идти вода, а не как ей приходится.

Грош стоял у ворота. Ленц сидел прямо на земле, вытянув ноги, и тяжело дышал. Лопата лежала рядом.

Эверт присел у края и показал мне ладонью.

— Смотрите.

Я смотрел.

Уровень ушёл ещё ниже. Не на полпальца. Меньше. Но ушёл уже за вечер, пока они работали. У рогожи вода отступила от нижней доски. На полу осталась мокрая кайма, свежая, тёмная. След того места, где она была утром.

— Завтра утром будет видно лучше, — сказал Эверт. — Но уже пошло.

Ленц поднял голову.

— Если ночью не польёт.

— Если польёт, — сказал Эверт, — будем ругаться утром. Сегодня не надо.

Грош впервые за всё время усмехнулся.

Я присел у канавы и опустил палец в воду. Холодная. Тянет сильнее. Камень под пальцем гладкий, как обточенный.

— Хорошо сработали, — сказал я.

Ленц только махнул рукой. На похвалу сил у него уже не осталось.

— Завтра, — сказал Эверт, — если уровень удержится, я хочу ещё на два шага продлить вниз. Тогда уже не просто выиграем. Тогда закрепим.

— Сначала утро, — сказал я.

— Сначала утро.

Наверху уже темнело. Во дворе пахло мокрой золой и лошадиным потом. Дан нёс фонарь к казарме, Тим ругался на кого-то у колодца, из кухни тянуло капустой.

Я остановился посреди двора и вдруг понял, что весь день ни разу не думал о столице. Ни о Велле, ни о Берте, ни о бумаге. Только о канаве, сверле, капсюлях и чужой ртути в чужом городе.

Значит, день прошёл правильно.

Ночью я долго не ложился.

На столе лежали два листка. На одном расход капсюлей. Сто восемь. На другом мой утренний расчёт по ферромарганцу. Если второй малый тигель даст столько же, большая плавка возможна. Если большая плавка выйдет чисто, у Бурта будет новый резец. Если у Бурта будет новый резец, стволы пойдут быстрее.

Слишком много если.

Я отодвинул листки и подошёл к окну. Во дворе уже почти никого. Олаф шёл вдоль забора тяжёлым шагом, как всегда. У кухни мелькнула тень Марты. Функ, должно быть, ещё домывал последний котёл.

В шахте вода впервые за много дней текла туда, куда мы ей указали.

Этого было мало. Но на один день хватало.