Бремм уехал на четвёртый день после Вейна.

Утром он построил учебную шестёрку на стрельбище в последний раз. Командовал залп, разбирал ошибки, потом снял ружьё с ремня и положил на стол. Учебную бронзовую аркебузу, не свою. Свою он получил с утра, перед строем: Лор выдал каждому из выпускников по стволу с маркировкой и вписал номера в журнал.

Калле стоял рядом и молчал. Он уезжал в другой гарнизон, на юго-запад, ближе к Серой Броде: Вейн так распорядился, чтобы устав заходил в армию двумя руками сразу, а не в одну казарму. Бремм получил западный, за перевалом, тот самый, откуда пришла группа. Два человека, два десятка стволов, два места, которые через месяц должны дать армии двадцать стрелков, способных построиться в линию, зарядить, прицелиться и выстрелить по команде.

Я вышел к стрельбищу, когда они уже заканчивали сбор. Лор стоял у стола с тетрадью.

— Барон. Бремм готов. Калле тоже. Стволы выданы, маркировка внесена. Порох, пули и мерки на две учебные недели каждому. Копия «Стального устава» у обоих.

Я кивнул. Посмотрел на Бремма. Широкоплечий, спокойный, с тяжёлыми руками и привычкой стоять так, будто его ветром не сдвинешь. Хороший сержант. Не блестящий, но надёжный.

— Бремм. Что ты скажешь своим людям в первый день?

Он подумал. Коротко.

— Скажу, что аркебуза стреляет дальше арбалета и бьёт ровнее лука, если руки стоят правильно. Скажу, что магический щит не спасает, когда стрелок держит дистанцию и не даёт магу времени. Скажу, что перезарядка фитильной бронзы — двадцать секунд, и кто сократит до пятнадцати, тот будет жить. Потом покажу.

— А если спросят про магов?

— Скажу, что маг начинает чувствовать угрозу шагов за сто пятьдесят. Щит ставит ближе. Если ты подпускаешь его на пятьдесят, сам виноват. Для обычной линии главное — держать свои сто пятьдесят-двести, стрелять по команде и не давать ему поднять голову. А дальнюю работу делают другие стволы и другие люди.

Лор посмотрел на меня. Я ответил коротким кивком. Бремм усвоил.

— Калле. Чем ты будешь заниматься в первые три дня?

Калле ответил быстрее Бремма. Он вообще думал быстрее, хотя говорил меньше.

— Первый день: разборка, сборка, безопасность. Без выстрелов. Второй день: сухая стрельба, положение тела, спуск. Третий день: первый боевой выстрел с половинным зарядом на пятьдесят шагов.

— Почему половинный?

— Потому что новичок дёргает спуск на полном заряде. Отдача его пугает, он начинает бояться ружья. На половинном заряде отдача слабая, а попадание видно. Он понимает, что оружие работает, и перестаёт бояться. Потом поднимаю заряд.

Раст, который стоял поодаль и чистил капсюльный замок, поднял голову.

— Правильно, — сказал он. Тихо, без улыбки.

Я не стал ничего добавлять. Калле сам пришёл к этому методу на третьей неделе, когда один из рядовых учебной шестёрки после первого залпа побелел и не мог перезарядить, пока не выпил воды и не посидел минуту.

— Лор. Сопроводительные письма?

— Написаны. Одно Вейну через Генца, два командирам гарнизонов. Бремм и Калле передают лично, вскрывать имеет право только адресат.

Я достал два запечатанных конверта. Отдал каждому.

— Бремм. Калле. Вы первые, кто вынесет отсюда не ствол, а школу. Ствол можно украсть. Школу нельзя. Через месяц я жду от вас письмо через коронный пост. В письме: сколько людей стреляют, сколько попадают на сто пятьдесят, сколько перезаряжают быстрее пятнадцати секунд. Цифры, не рассказы.

Бремм взял конверт. Убрал за пазуху.

— Есть, барон.

Калле сделал то же самое. Молча.

Они ушли через час. Бремм на запад, через северный перевал, к своему гарнизону. Калле на юг, к Серой Броде и дальше. Шестеро рядовых разделились по сержантам: трое ушли с Бреммом, трое с Калле — учебная база сержантов на эти месяцы становилась их первым ядром в гарнизонах. За каждой группой шёл вьючный мул со стволами и отдельная лёгкая тележка под порох, свинец, мерки и шомпола.

Лор проводил их до ворот. Вернулся.

— Барон. Учебная площадка пустая.

— Не надолго. Если столичная демонстрация пройдёт как надо, Вейн пришлёт четвёртую группу через шесть недель.

— Шесть недель, — повторил Лор. — Без учебной группы аркебузная линия стрельбища работает только на Раста, Грита, Фолька и Тима. Хоук и Далль остаются на пушечном расчёте, но это другой расход. Порох сэкономим.

Экономия пороха была не шуткой. После поджога склада Марта сера шла малыми партиями, и каждый учебный залп стоил серебро.

* * *

На третий день после отъезда Бремма и Калле вернулся гонец от Марта.

Мальчишка лет четырнадцати, которого Март использовал для коротких записок. Худой, грязный, с заляпанным глиной плащом. Олаф впустил его через ворота и привёл ко мне.

Записка была на тонкой полоске бумаги, свёрнутой трубкой. Почерк Марта, торопливый, без пробелов. Я развернул.

«Барон. Кессель вернулся. Говорит, что Рост ушёл с тракта. Два человека Роста заходили в Валлен три дня назад. Крис узнал через грузчика на постоялом дворе. Они спрашивали про литейщиков и про мастерскую, которая лила трубы. Мастерская Гальта закрыта, Гальт уехал. Куда — не знаю. Рост ищет не нас. Рост хочет сделать оружие. Объяснять долго. Жду ответ. М.»

Я перечитал. Потом позвал Лора.

Он пришёл со стрельбища. Прочитал. Поднял голову.

— Рост ищет копии.

— Да.

Лор сел на лавку у стены. Потёр лоб.

— Барон. Зачем?

Я положил записку на стол. Сел напротив.

— Две причины. Первая: он хочет найти мастера, который уже льёт стволы, и заставить его лить для своих. Рост потерял Гильдию, потерял формальный статус, но ему нужно оружие. Он маг координационного типа. Он не будет ковать сам. Он найдёт того, кто кует, и возьмёт его.

— А вторая?

— Вторая хуже. Он хочет доказать, что технология расползается неуправляемо. Что я не могу её контролировать. Что коронный стандарт — бумажка, которая ничего не защищает. Если Рост представит это Дайну или кому-нибудь из оставшихся людей в Совете, он получит аргумент: вот, Арморн выпустил джинна, который убивает стрелков и которого никто не контролирует. Виноват не маг, который зажёг склад. Виноват барон, который изобрёл гром.

Лор молчал. Записка лежала на столе.

— Барон. Гальт уехал. Но мастерская его не единственная. Вы сами говорили: двое литейщиков Мора исчезли из Вальтергейма после трибунала. Один ушёл в Каррен. Второй, видимо, был в Валлене. Если Рост найдёт кого-нибудь из них раньше нас...

— Он получит и мастера, и историю, которую можно рассказать в столице.

Лор достал тетрадь. Записал.

— Что отвечаем Марту?

Я подумал. Записка требовала ответа, но ответ не мог быть длинным. Гонец ждал.

— Пиши: «Следить за следом Гальта. Не трогать. Если появятся люди Роста снова, зафиксировать: сколько, куда пошли, с кем говорили. Крису оформить всё письменно. Я напишу Ренарду отдельно. М.»

Лор написал. Я запечатал. Гонец ушёл.

* * *

Ренарду я писал вечером, при свече, на столе рядом с черновиком дополнений к коронному стандарту.

Письмо было коротким. Три абзаца. Первый: Рост замечен на линии Валлена, вероятно ищет беглых литейщиков и следы кустарных копий. Второй: если Рост получит мастера и ствол, он использует это против легитимности коронного стандарта. Третий: прошу информировать Крейн.

Я не писал Крейн напрямую. После визита она вернулась в Аркенбург и держала формальную инспекционную линию. Если я начну писать ей часто, кто-нибудь из людей Дайна это заметит. Ренард был тоньше. Он умел передавать то, что нужно, тем, кому нужно.

Запечатал. Отложил. Гонцу на коронный пост отдам утром.

Потом открыл черновик стандарта. Три замечания Хеллера я дописал ещё при Вейне: норма на вес ствола, правила хранения пороха при транспортировке, контрольный отстрел при приёмке партии. Лор добавил ещё два пункта из практики последних недель: минимальное расстояние между стрелками в линии и порядок передачи ствола от одного стрелка другому.

Шесть страниц превратились в восемь. Документ рос, и вместе с ним росло ощущение, что я пишу не инструкцию, а конституцию новой армии. Не хватало только подписи Вейна и печати Велля.

Но Вейн ехал в Аркенбург с двумя стволами и ящиком капсюлей. Если демонстрация перед Теодором пройдёт так, как я рассчитывал, стандарт получит коронную печать в течение месяца. Если нет...

Я отложил перо. За стеной стучал Бурт. Шестой стальной слиток, тот, что остывал на подложке в день отъезда Вейна, прошёл проверку на трещины, и Бурт начал ковку. Ритм ударов был ровный, размеренный. Бурт уже не торопился. Он знал, где сталь терпит нажим, а где ломается.

Зир работал у тигельной печи. Я слышал ровный гул горячего дутья, знакомый с тех пор, как мы впервые подняли температуру до полутора тысяч градусов. Без Зира этот гул не звучал бы. Без его дара тигельная сталь оставалась бы чугуном.

Я вернулся к столу. Стандарт подождёт до утра. Письмо Ренарду уйдёт на рассвете. Завтра нужно спуститься в шахту с Эвертом и проверить состояние западного штрека. Серебряная жила никуда не делась, но если я буду откладывать осмотр, рабочие доберутся до неё раньше, чем я решу, что с ней делать.

* * *

Утром Олаф остановил меня у ворот.

— Барон. Функ.

Я остановился. Функ сидел в хозяйственном подвале третью неделю. Не в яме, не в цепях. В сухой каменной комнате с соломенной подстилкой, кружкой воды и мисками каши дважды в день. Олаф проверял его каждое утро.

— Что с ним?

— Молчит. Ест. Не просится. Не жалуется. Но вчера сказал Олсу... нет, постовому, не Олсу, Олс в Серой Броде. Сказал постовому, что хочет говорить с бароном.

— О чём?

— Не сказал. Просто: «Скажи барону, что хочу говорить».

Я посмотрел на Олафа.

— Ты ему веришь?

— Нет. Но он три недели сидит тихо и жрёт кашу. Если бы хотел соврать, давно бы начал.

Это было по-олафовски. Грубая логика, но рабочая.

— Ладно. После шахты.

Я спустился в шахту с Эвертом. Третий ярус, западный штрек. Эверт шёл впереди с фонарём, я за ним. Воздух был холодный, с привкусом мокрого камня. Зир проветрил штрек утром, но сырость всё равно висела в горле.

Серебряная жила шла по правой стенке. Тонкая, в палец, с характерным тусклым блеском. Эверт провёл по ней рукой.

— Барон. Она уходит вглубь. Я проковырял на ладонь, там расширяется. Может быть тонкой. Может быть нет.

— Руду никому не показывал?

— Нет. Вы просили. Рабочие копают эфирит по восточному штреку, сюда не заходят. Но если вы хотите узнать, сколько серебра в жиле, нужно расширить ход. А расширить ход без людей нельзя.

Я потрогал жилу. Холодная, твёрдая. Если серебра хватит хотя бы на несколько фунтов, это уже аргумент для Велля: шахта Валье даёт не только эфирит, но и серебро. Если жила окажется большой, это изменит баланс отношений с казной.

Но если о серебре узнают раньше, чем я буду готов, ко мне приедут не из казны. Приедут охотники за быстрым золотом. Чиновники, которые захотят долю. Бароны, которые захотят спорить о границах.

— Эверт. Пока закрой вход в западный штрек. Скажи рабочим, что свод ненадёжный. Через неделю мы расширим ход вдвоём, ночью.

Эверт кивнул. Он не спрашивал зачем. За месяцы работы в шахте Валье он привык, что барон иногда говорит вещи, которые понимаешь потом.

* * *

К Функу я пришёл после полудня.

Он сидел на соломе у стены. Грязный, обросший, но не больной. Глаза живые. Когда я вошёл, он встал.

— Барон.

— Ты хотел говорить.

Функ потёр ладони. Привычка, которую я замечал ещё когда он работал в шахте.

— Барон. Я знаю, что вы знаете. Про письма. Про то, что я передавал сведения.

— Знаю.

— Я не передавал чертежи. Я не видел чертежей. Я передавал числа. Сколько стволов видел во дворе. Сколько раз стреляли на стрельбище. Сколько мулов уходило к Серой Броде.

— Кому?

Функ помолчал.

— Человек на тракте. Встречались раз в две недели у ручья за северной тропой. Он не называл себя. Платил серебром. Говорил с акцентом.

— Западный акцент?

— Нет. Столичный. Ровный, без растяжки.

Столичный. Не валленский, не вальтергеймский. Это было новое.

— Когда последний раз встречался?

— За пять дней до того, как меня заперли. Он не пришёл. Я ждал час и ушёл.

— С тех пор тишина?

— Тишина.

Я смотрел на него. Функ не выглядел как человек, который лжёт ради свободы. Он выглядел как человек, который устал сидеть и решил, что правда дешевле, чем ещё три недели каши в подвале.

— Функ. Ты знал, на кого работаешь?

— Нет. Думал, торговец. Вроде Марта, только чужой. Потом понял, что не торговец. Но уже получал серебро.

— Сколько всего?

— Четыре монеты за два месяца. Мало.

Четыре серебряных за сведения о темпе производства целого оружейного контура. На «Прометее» за такое давали двадцать лет строгого режима. Здесь, в Аркене, хватало верёвки.

— Функ. Я могу тебя повесить. Ты знаешь это.

Он знал. Лицо не изменилось.

— Знаю, барон.

— Но ты мне нужен. Не как шпион. Как человек, который знает, где стоит связной и как выглядит передача. Ты выйдешь отсюда. Будешь работать у Хорста на грубой подготовке глины и топлива, не на формах и не рядом с чертежами. Из баронства ни шагу. Олаф будет знать, где ты в каждый час дня. Если связной появится снова, ты скажешь мне. Не Олафу, не Лору. Мне.

Функ смотрел на меня.

— Это не милость, — сказал я. — Это расчёт. Ты полезнее живой и на виду, чем мёртвый в канаве. Если обманешь, Олаф не будет спрашивать.

Функ кивнул.

— Понял, барон.

Я вышел. Олаф ждал у двери.

— Выпусти его завтра утром. К Хорсту, на грубую работу, под взглядом. К формам и замерам не подпускать. Не объясняй.

Олаф хмыкнул. Промолчал. Пошёл к воротам.

* * *

Вечером Лор зашёл в кабинет. Сел, положил тетрадь на стол.

— Барон. Три вещи.

— Давай.

— Первая. Раст за эту неделю выпустил двадцать пять капсюлей, сегодня восемь. Попаданий семь из восьми на четырёхстах. Один промах по его вине, не капсюля. Он добивает привычку к замку. Через несколько дней выйдет на свой нынешний потолок.

— Хорошо. Вторая?

— Бурт довёл шестую стальную заготовку до бруска. Завтра сверление. Если пройдёт без трещин, через четыре дня у нас будет ещё один готовый ствол. Итого четыре стальных в Валье, плюс два у Вейна.

— Третья?

Лор открыл тетрадь. Показал страницу с таблицей.

— Запас капсюлей. Двести пять после сегодняшних стрельб Раста. Ртути на новую партию нет. Следующая поставка через три недели, если канал Марта не перекроют. Если перекроют, капсюльный контур через месяц встанет. Раст вернётся на кремень.

Двести пять. Восемь выстрелов в день на практику, значит, двадцать пять дней. Плюс резерв на бой, который нельзя трогать. Тридцать капсюлей минимум. Значит, рабочий запас на двадцать дней учебных стрельб. Три недели, если не воевать.

— Лор. Сократи Расту практику до пяти капсюлей в день. Остальное кремень. Ему полезно не забывать старый замок.

— Принято. — Лор записал. — Барон. Ещё одно. Не в тетради.

Я подождал.

— Функ. Вы его выпускаете.

— Да.

— Олаф не одобряет.

— Олаф не обязан одобрять. Олаф обязан следить.

Лор закрыл тетрадь.

— Барон. Если Функ свяжется с тем же человеком, мы получим не информацию. Мы получим дезинформацию, которую он передаст наружу. Вы это планируете?

Я посмотрел на него. Лор думал на два шага дальше большинства людей в этом баронстве. Именно за это его прислал Вейн.

— Да. Пока — только увидеть, придёт ли связной. Если придёт, мы узнаем, жив ли канал. Если канал жив, тогда решу, что именно пустить в обратную сторону.

Лор кивнул. Встал.

— Спокойной ночи, барон.

Он вышел. Я остался за столом. За стеной Бурт уже не стучал, кузня затихла. На стрельбище тишина. Зир ушёл к себе после вечерней плавки. Раст, вероятно, сидел у казармы и чистил ружьё при последнем свете.

На столе лежали: черновик стандарта, письмо Ренарду, записка Марта и два чистых листа, на которых мне нужно было написать рапорт для Велля о состоянии шахты. В рапорте не будет серебра. Только эфирит, только лицензионный контур, только то, что можно показать.

Я взял перо. За окном темнело. Первый фонарь зажёгся на башне, где Олаф ставил ночного постового.

Пять стальных стволов в Валье. Двести пять капсюлей. Рост где-то на западе ищет мастеров и копии. Март собирает сеть заново. Бремм и Калле в пути к гарнизонам, которые ещё не знают, что старая армия умерла.

Я начал писать.