Я не спал толком и встал раньше всех.

Перед большой плавкой надо не выспаться, а собраться. Это разные вещи. Я знал по бронзе, по стали, по всем долгим работам даром: тело можно заставить, если голова заранее знает, куда и сколько уйдёт.

Семь унций ферромарганца лежали в тряпке у меня в руке, когда я подошёл к печи. Тёмные, губчатые, не по виду тяжёлые. Серт уже разогрел горн с ночи. Большой тигель стоял на шамотной подложке, рядом колотая шихта: куски прошлой тигельной стали, древесный уголь особого пережога, известь в плошке.

— Меха кто? — спросил я.

— Хорст и двое от меня, — сказал Серт. — Посменно. Зир не нужен. Дутьё держат руки, жар держите вы.

Зир всё-таки пришёл. Сел у дальней стены, где вчера. Я не стал гнать. Пусть смотрит. Маг, который умеет смотреть на чужую работу и не лезть в неё, полезнее мага, который рвётся помогать.

— Ты сегодня уголь не носишь, — сказал я ему. — Сегодня ты вообще ничего не делаешь. Сиди.

Он кивнул.

Серт уложил шихту в тигель слоями. Сталь, уголь, ещё сталь. Ферромарганец я отдал ему сам, по куску, и он вмял оба комка в середину загрузки, прижал, присыпал углём сверху. Известь пошла последней, тонким слоем. Крышку из шамота притёрли по краю, оставили продух.

Я смотрел, как он работает, и сверял про себя. Слишком много угля рядом с марганцем, и сталь возьмёт лишний углерод, станет хрупкой. Мало, и марганец уйдёт в шлак, не свяжется. Серт не знал слов «углерод» и «шлак» так, как знал их я, но руки его за тридцать лет у печи нашли ту же меру без слов, и я не поправил ни одного его движения. Поправлять мастера, который делает верно, значит сбивать его, а не учить.

— Ставь, — сказал я.

Двое подняли тигель щипцами и опустили в ядро горна. Хорст встал к мехам. Качнул. Жар дохнул вверх, белёсый по краям.

Я взял металл даром не сразу. Сначала дал печи поднять тигель до своего предела, до того тепла, какое держит уголь и дутьё без меня. Это сберегало силы. Только когда край шихты пошёл вишнёвым, а середина не успевала за ним, я вошёл.

Дар у меня слабый по меркам магов. Но он не для того, чтобы швырять огонь. Он для того, чтобы держать там, где железо само не держит. Я не грел тигель целиком. Я выравнивал. Тянул тепло из перегретого края в холодную середину, держал зерно от перегара, не давал углероду уйти лишку, как ушёл бы он сам, без присмотра.

Это была не вспышка. Это была борьба против течения, ведро за ведром, час за часом.

— Хорст, ровнее, — сказал Серт. — Не частить. Долго стоим.

Я потерял счёт времени быстро. У большой плавки нет минут, есть только цвет. Вишнёвый. Светло-вишнёвый. Жёлтый по краям. Я держал, и где-то на втором часу почувствовал первое: спина перестала быть спиной, стала весом, который надо нести. На третьем часу пот шёл не от жара. Жар я как раз держал. Пот шёл изнутри.

Серт менял людей у мехов. Хорст, потом двое его, потом снова Хорст. Меня сменить было некому.

Я держал не ровно. Дар не свеча, его не выставишь на одну высоту и не отойдёшь. Он то проседал, и тогда середина тигля темнела и тянула к себе углерод, и я нагонял, выбирая жар из перегретого края; то я перебирал, и зерно начинало гореть, и я отпускал. Между этими двумя ошибками была узкая полоса, и я шёл по ней третий час, как идут по бревну над водой: не быстро, не красиво, лишь бы не оступиться.

Хорст у мехов взмок насквозь. Рубаха на спине потемнела, прилипла. Он качал и не смотрел по сторонам, считал ход рычага про себя, чтобы держать темп, который велел Серт. Один из людей Серта сменил его, и Хорст отошёл к стене, сел, опустил руки между колен. Меха выматывали тело. Меня выматывало то, чего тело не понимало и потому не умело беречь.

— Воды Хорсту, — сказал Серт, не отрываясь от стекла. — И мне потом.

Про меня он не сказал. Знал, что пить во время работы даром нельзя, собьёшься на глотке. Я держал.

Зир встал от стены. Подошёл ближе, не вплотную.

— Барон. Дайте я подержу дутьё хоть руками. Не даром. Руками.

— Сядь.

— Я только меха.

— Сядь, Зир. Мне нужны твои руки целыми на следующие плавки, а не растраченными сегодня. Если ты сейчас надорвёшься на мехах, потом будет хуже. Сядь.

Он сел. На этот раз медленнее, чем велели.

Серт глянул в тигель через закопчённое стекло, прикрыв глаза ладонью.

— Пошло, — сказал он тихо. — Середина дошла до края. Светлеет ровно.

Я почувствовал это раньше, чем он сказал. Зерно перестало бороться. Марганец вошёл в железо, связал то, что без него ушло бы в шлак и пустоту. Сталь стала однородной по всему телу тигля. Не пятнами, как у первых плавок, а сплошь.

— Ещё четверть часа, — сказал я. Голос вышел не такой, как хотел. Глуше.

Четверть часа я держал на остатке. Это было хуже всего. Когда уже почти, когда осталось не свалить, а донести. Спина горела, пальцы на правой руке свело, хотя я ими ничего не держал. Дар не в пальцах, но тело не знает этого и сводит то, что ближе.

— Снимай, — сказал Серт.

Двое подняли тигель щипцами, понесли к изложнице. Я отпустил металл.

Отпустить хуже, чем держать. Пока держишь, ты внутри работы, и она тебя несёт. Отпустил — и работа уходит, а ты остаёшься со всем, что отдал. Стена качнулась. Я сел прямо там, где стоял, на земляной пол, спиной к каменной кладке. Не от слабости в ногах. От пустоты.

Зир оказался рядом первым. Не Серт.

— Воды, — сказал он кому-то. Мне: — Голову не опускайте. Дышите ртом.

Я знал это лучше него. Дышал ртом и не опускал голову.

Серт лил металл в изложницу. Я слышал шипение, видел красный отсвет на потолке. Слиток выходил длинный, под заготовку. Сталь с марганцем. Та, из которой Бурт выкует резец, который не сколется на тонкой линии.

Если выкует. Сегодня это «если» было далеко за краем моих сил.

Мне дали воды. Я выпил. Посидел. Двор за дверью был светлый, день в разгаре, а я не знал, сколько прошло. По цвету неба в проёме выходило за полдень.

— Серт. Слиток?

— Чистый сверху. Внутри увидим, когда остынет и расколем пробу. Но цвет хороший. Лучше двенадцатого.

— Не остужай быстро. Дай в золе.

— Знаю.

Встать я смог не сразу. Зир подставил плечо, я отвёл.

— Сам.

Встал. Двор качнулся и встал на место. Ноги держали. Голова была пустая и лёгкая, как после долгой болезни, когда жар спал, а сил ещё нет.

Лор нашёл меня у двери печи. Глянул и не стал садиться с листком.

— Плохо?

— Выжат. Не болен. К утру встану.

— Идите лягте. Двор на мне и Олафе. Грит отстрелял кремень, три, рядом с кругом, лучше вчерашнего. Раст три, четыреста. Семьдесят восемь.

— Бурт?

— Двенадцатый довёл до зачистки. Ждёт вашу доводку. Я сказал ему: завтра. Сегодня вы не доводчик.

Он был прав. Доводка эфиритового стыка даром после такой плавки — верный способ испортить и стык, и себя. Я кивнул.

— Лор. Слушай про ночь.

Я рассказал ему то, что утром говорил Олафу. Лёжка на западном склоне. Городской сапог. Человек считал шахту, не забор. Ртуть перекуплена раньше Марта.

Лор слушал, не перебивая. Потом сказал коротко, по-военному:

— Вы сегодня ночью выжаты.

— Да.

— Значит, если он придёт сегодня, он придёт в лучшую для себя ночь. Барон без сил, плавка всех вымотала, люди спят крепче обычного.

Я не подумал об этом так прямо. Лор думал войной, и война у него считала не металл, а слабые места.

— Усиль западный склон, — сказал я. — Но скрытно. Иг на башне, второй у кузни, третий пусть ляжет у самого гребня, ниже лёжки, и не двигается до света. Если придёт, пусть смотрит, куда уйдёт. Брать только если полезет.

— А если он не один?

— Тогда брать тихо и всех. Но это твоё поле, не моё. Сегодня я не командую ночью. Сегодня командуешь ты.

Лор посмотрел на меня. В первый раз я отдал ему ночь целиком, не оставив за собой последнего слова. Он принял это без слов, кивком.

Я дошёл до кабинета на чужих ногах. Лёг не раздеваясь, поверх одеяла. Думал, провалюсь сразу. Не провалился. Тело гудело, как кузнечный мех после работы, который ещё долго не сдувается.

Зир зашёл раз, постоял в дверях, не стал будить разговором. Поставил у кровати кружку с горячим, отваром на травах, который пьют после жара, и вышел. Он знал это состояние лучше меня: маг, который тянул дар до дна, узнаёт другого мага в той же яме без слов. Я выпил, когда отвар остыл до тёплого. Горечь и мёд. Чуть отпустило.

Я не привык лежать, пока двор работает. Я держал каждый узел под рукой: воду в штреке, порох, печь, забор. А сегодня я отдал ночь Лору и лежал пластом, и это было неправильно и правильно сразу. Серт сказал утром заранее назначить, кто держит двор, пока я лежу. Я назначил. Теперь надо было дать им держать и не дёргаться.

Слиток внизу остывал в золе. Завтра Серт расколет пробу, и я увижу даром, вошёл ли марганец так, как надо. Если вошёл, через неделю у Бурта будет резец. Если резец выдержит тонкую линию, тринадцатый ствол, четырнадцатый, пятнадцатый пойдут не по четыре на инструмент, а по двенадцать.

Я лежал и считал, как всегда. Семьдесят восемь капсюлей. Один слиток с добавкой. Один разведчик на западном склоне. И я, пустой на одну ночь.

Сон пришёл к вечеру, тяжёлый и без снов.

Разбудил меня не звук. Толчок в плечо. Лор стоял над кроватью с прикрытой лампой, ладонью гася свет.

— Пришёл, — сказал он тихо. — Час назад. Лёг на старую лёжку. Смотрел шахту. Потом спустился к самому устью.

Я сел. Голова была тяжёлая, но ясная.

— Взяли?

— Нет. Ушёл. Эртанов человек, который лежал у гребня, потерял его на западной тропе, в орешнике. Но он спустился к устью, барон. Не считал издали. Подошёл вплотную. И стоял у рогожи.

Я встал. Пол был холодный сквозь чулки.

— У рогожи.

— У самой. Не трогал. Постоял и ушёл. Эверта людей там ночью нет, вы сами велели держать круг узким. Он этим воспользовался.

Стоял у рогожи. За которой доски, за досками серебро. Он не просто считал людей. Он знал, куда идти. Кто-то указал ему не двор, не забор, а конкретное место в шахте, где висит ткань на досках и за ней то, что стоит прихода.

Серебро не утекло слухом. Слух не приводит человека к нужной рогоже в темноте. Его привели.

— Лор. Завтра я встану и буду думать головой, а не пустотой. Скажи Скажи: он ушёл на запад?

— На запад. Через орешник к северной тропе. Туда, куда уходил связной Функа.

Я стоял у холодного окна. Двор спал. Канава внизу шептала над сухими досками, и кто-то час назад стоял у этих досок и знал, что искать.

— Хорошо, что не взяли, — сказал я. Мне нужен тот, кто рассказал ему о рогоже.

Лор погасил лампу совсем.

— Тогда мы дадим ему дойти до того, рассказал. И возьмём обоих.

Я не ответил. Голова уже работала, несмотря на пустоту в теле. Завтра я встану. Завтра расколю пробу, доведу двенадцатый, посчитаю порох. А послезавтра надо будет ловить не разведчика. Надо ловить руку, которая водит разведчика по моей шахте.

И эта рука держала перо лучше, чем кинжал.