Утро я начал с того, чего не хотел делать.

Грит стоял у навеса. Ствол на руках, кремнёвый замок, тусклый от старой смазки. Раст рядом, с капсюльным на сгибе локтя. Оба знали, зачем я пришёл так рано.

— Ртути нет, — сказал я. — Третий день. Грит, ты на кремень.

Грит кивнул. Не дрогнул. Только пальцы сжались на ремне.

— На двести?

— На двести. То же место. Кремень даёт осечку чаще, удар по пуле приходит позже, и ты будешь сбивать прицел. Не оттого, что разучился. Оттого, что замок другой. Перестрой руку под него.

— А капсюльный?

— У Раста. Один такой стрелок мне дороже двух учеников. Его колпачки я трачу спокойнее, чем чьи угодно.

Раст не сказал ничего. Протёр чашку тряпкой, проверил кремень у Грита большим пальцем, поправил зажим.

— Сухой, — сказал он. — Сегодня хоть погода даёт. Иди пристреляйся вхолостую, пощёлкай. Привыкни к задержке.

Грит ушёл к позиции. Щёлкнул замком раз, другой. Искра ушла в пустую полку. Он смотрел не на мишень, а на руки.

Восемьдесят четыре. Минус три Раста сегодня. Восемьдесят один. Грит на кремне капсюль не ест. Запас перестал течь в два ручья. Хоть так.

Я оставил их и пошёл к печи.

Серт уже выгребал золу из-под малого тигля, вчерашнего. Зир сидел у стены, дальше от жара. Бледный, но не больной. Отдыхал.

— Зир. Сегодня не подходишь к печи. Я сказал три дня.

— Я не подхожу. Сижу.

— Серт на бронзе один потянет?

— Потяну, — отозвался Серт, не оборачиваясь. — Бронза не сталь. Жар держать проще. Зир мне на бронзе и не нужен.

Я подошёл к ящику в углу, где под старой рогожей лежал тигель побольше. Шамотный, в три кулака, с толстой стенкой. Завтра в него пойдёт сталь с добавкой. Семь унций ферромарганца ждали в моём ящике, в кабинете, завёрнутые в одну тряпку.

— Серт. Завтра большой. Меха держат твои люди. Жар и металл беру на себя.

Серт выпрямился. Вытер ладони.

— Барон. Я не маг. Но я у печи тридцать лет. Если вы потянете жар даром на всю плавку, вас после неё не будет видно день.

— Знаю.

— Я говорю не чтобы спорить. Я говорю, чтобы вы заранее назначили, кто за вас держит двор, пока вы лежите.

Он был прав. Я не любил, когда люди оказывались правы в том, о чём я уже думал ночью.

— Олаф держит двор. Лор держит людей. Это и так их работа.

Серт кивнул и вернулся к золе.

К кузне я зашёл, когда печь у Бурта уже дышала. Двенадцатая заготовка в станке. Бурт снимал последнюю стружку с чистового прохода, тонкую, как волос.

— Заканчиваю, — сказал он, не отрываясь. — Кромка дошла. Резец не сорвался.

— Покажи край.

Он остановил привод. Я провёл даром по каналу. Стенка ровная, без задиров. У дульного среза грубее, как я и велел, доведу сам. Тело старого резца я тоже прощупал, по привычке. Трещина дошла до рабочей кромки. Ещё один проход эта сталь не вытянет.

— Бурт. Резец отложи. Не трогай больше. Он своё отдал.

— А тринадцатый?

— Тринадцатый ждёт нового. Если завтра плавка даст металл, через неделю выкуешь резец по чертежу. До тех пор кузня стоит на доводке и сборке, не на ковке ствола.

Он положил резец на тряпку. Постоял над ним секунду, будто прощался. Потом убрал в ящик и закрыл крышку.

К полудню от стрельбища пришли выстрелы. Глуше, чем у капсюля, с задержкой. Кремень.

Грит стоял с пустым стволом. Раст ходил к мишени и обратно.

— Ну? — спросил я.

— Первый ушёл вниз, — сказал Раст. — Он ждал капсюля, а замок ударил позже, и он дёрнул ствол к земле. Два следующих собрал. Не в круг, но рядом. Завтра будет лучше. К послезавтра привыкнет.

— Грит?

Грит обернулся. Лицо красное от пороховой гари.

— Долго, — сказал он. — Пока полка вспыхнет, пока дойдёт. Целишься дважды. Один раз глазом, второй раз ждёшь, чтобы не сбить.

— Это и есть кремень. Все так стреляли до тебя. Привыкнешь.

Он не ответил. Перезарядил. Долго сыпал на полку. Раст молча смотрел.

Восемьдесят один. Грит не считается. Раст утром взял три. Я не пошёл проверять четыреста. Раст не приходит жаловаться.

Внешнее молчание сломалось не вестью, а человеком у ворот.

Я возвращался от стрельбища, когда у ворот стоял не один молодой из второй группы, а двое, и между ними чужой. Мокрый по колено, в дорожной куртке, лицо знакомое по Серой Броде. Возчик Кесселя. Не Олс, не Эртан. Возчик.

Олаф уже шёл к нему от казармы.

— Барон, — возчик стянул шапку. — От Марта. Велел в руки.

Он протянул сложенный вчетверо листок, влажный по краю. Я развернул. Почерк Марта, торопливый, без обычной аккуратности.

«Ртути нет и не будет старым путём. Южный канал закрыт не ценой. Люди приходили к моему поставщику раньше меня и взяли всё, что было, и сказали, что возьмут впредь. Кто — пишу не здесь. Олс везёт длиннее. Жди его. Береги порох».

Я прочитал дважды. Сложил.

— Олаф. Покорми его, дай сухое. Назад поедет утром, не сегодня.

Возчик ушёл с молодым к кухне. Олаф остался.

— Плохо? — спросил он.

— Ртуть не задержалась. Её перекупили раньше Марта. Тот, кто перекупил, сказал, что будет брать и дальше.

Олаф смотрел на меня бельмом и здоровым глазом сразу, как умел только он.

— Значит, мы не ждём поставку. Мы ждём, когда тот, кто забрал ртуть, объявится сам.

— Да.

Он помолчал. Потом сказал то, чего я ждал от него с самого утра, но что он держал до вечера.

— Барон. Ночью был второй.

Я повернулся к нему.

— У северного угла?

— Нет. Дальше. Не у забора. На западном склоне, над шахтным выходом. Иг сидел на башне, как вы велели, смотрел северный угол. А этот пошёл не к углу. Иг увидел его сбоку, у самого края обзора, и потерял за гребнем.

— Когда?

— Перед рассветом. Иг не уверен в часе. Луны не было.

— Один?

— Видел одного. Это не значит, что один.

Мы пошли к западному склону вдвоём. Олаф впереди, я следом. Земля подсохла сверху, но под ней держалась сырость. У края гребня, там, где склон падал к шахтному устью, трава была примята. Не борозда, как у забора. Лёжка. Кто-то лежал тут, на животе, и смотрел вниз. Отсюда был виден вход в шахту, тропа от него к кузне и угол двора, где стояли крытые навесы.

Не забор он мерил. Не ворота. Шахту.

Я присел у лёжки. Примятая трава ещё не поднялась. Рядом, в грязи у камня, остался отпечаток локтя и носка сапога. Сапог хороший, городской, не крестьянский чёбот. Шов на ранте ровный.

Человек лежал головой к устью, ногами к гребню, чтобы при нужде откатиться за край и встать уже невидимым снизу. Трава примята не пятном, а вытянуто, как мнётся под телом, которое раз-другой переложилось. Ночь стояла холодная. Он пролежал в этом холоде час, может два, ради того, что ему нужно было сосчитать.

— Что отсюда видно ночью, — спросил я. Не Олафа. Себя.

Олаф ответил всё равно.

— Фонарь у устья. Кто с ним входит, кто выходит. Если светит, видно, сколько раз открыли дверь. Днём видно тропу и людей. Ночью только огонь.

— Значит, он считал не людей. Людей ночью не сочтёшь. Он считал, когда шахта живёт. Утром, в обед, к ночи. Сколько раз спускаются, сколько носят.

— Зачем ему это.

— Чтобы знать, когда у устья пусто. Когда можно спуститься самому и не встретить никого.

Олаф постоял, глядя вниз на тёмный зев входа.

— Тогда он придёт не смотреть. Он придёт внутрь.

— Олаф. Он смотрел шахту.

— Я вижу.

— Не Функа он искал. И не забор. Он считал, сколько людей входит в шахту и сколько выходит, и куда идёт тропа от устья.

Олаф провёл пальцем по краю отпечатка.

— Городской сапог. Шов как у того, кого Крис рисовал. Клиновидная борода, шрам у уха.

— Может, он. Может, другой такой же.

Я встал. Снизу, от устья, доносился ровный шёпот канавы. Рогожа висела там, в темноте, над сухими досками, и за досками лежало серебро, о котором не должен был знать никто, кроме узкого круга. А кто-то лежал на этом склоне перед светом и смотрел на вход, считая людей.

Серебро могло утечь не через Функа. Через любого, кто проболтался в Серой Броде про «непонятную породу». Через Дана, который не знал, что вёз. Через слух, который не нуждается в предателе.

— Олаф. С сегодняшней ночи смотрим не северный угол. Смотрим западный склон. Иг на башню, второй человек ниже, у кузни, чтобы видеть гребень снизу. Если он придёт третий раз, я не хочу его спугнуть. Я хочу знать, куда он уходит.

— Взять его не хочешь?

— Не сейчас. Один взятый разведчик скажет, что послан смотреть. Я и так знаю, что послан. Мне нужен не он, а тот, к кому он ходит с тем, что увидел.

Олаф кивнул. Ему это было ближе, чем мне. Он всю жизнь ловил людей, а не плавил металл.

— А Функ?

— Функ на кухне. Если канал ожил снова, он ожил не через забор и не через Функа. Он ожил через шахту и слух. Функ нам теперь не приманка. Функ теперь просто человек, который не должен болтать.

Лор пришёл после обеда, как приходил каждый день. День стоял сухой. Сел, разложил листок, карандаш. Я уже знал, что слушать буду вполуха: голова была на западном склоне.

— По порядку?

— Давай.

— Грит на кремне. Раст подтвердил: первый ушёл вниз, два собрал рядом. Завтра привыкнет. Запас восемьдесят один, считаю без Грита.

— Дальше.

— Зир на отдыхе, к печи не подходит. Серт на бронзе один. Большой тигель завтра, меха держат его люди.

— Знаю. Бурт?

— Чистовую двенадцатой кончил. Старый резец отложил. Тринадцатый ждёт нового.

Я кивал, и Лор видел, что я не здесь. Он дописал строку и не перевернул листок.

— Барон. Вы про склон думаете.

— Думаю.

— Скажите, что записать про склон, чтобы я знал, чего двору ждать. Люди уже шепчутся, что Олаф с утра ходил к гребню и осматривал траву.

Я подумал. Слишком много правды двору давать было нельзя. Серебро держали трое, кроме меня: Эверт, Олаф, Лор. Грош и Ленц знали про «непонятную породу», но не про серебро. Если по двору пойдёт, что чужой считает шахту, к шёпоту про породу прибавится шёпот про то, ради чего чужой считает.

— Запиши коротко: у северного периметра ночью был чужой ход, наблюдение усилено. Про склон, про устье, про рогожу не пиши. Двору хватит того, что Олаф смотрит.

Лор записал ровно эти слова и убрал листок.

— И ещё, — сказал он, вставая. — Если завтра большой тигель вас выжмет, а ночью придёт тот же чужой, двор будет держать Олаф, а не вы. Я хочу, чтобы вы это сказали Олафу сами, при мне, сегодня. Чтобы завтра ночью никто не ждал вашего слова.

Он был прав во второй раз за день. Я не любил это, но он был прав.

— Скажу. После ужина.

Вечером я снова спустился в штрек. Ленц чистил лопату о камень, Грош сматывал верёвку с ворота. Эверт стоял у канавы.

— Сухо? — спросил я.

— Сухо. Канава вычистила дно. Вода едва на пальце. Если не польёт, держится сама.

— Эверт. Завтра не пускай к устью лишних. Только своих. Грош, Ленц, ты. Если кто чужой спросит дорогу к шахте, гони к воротам, не показывай тропу.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Кто-то смотрел?

— Кто-то смотрел.

Эверт не стал спрашивать больше. Он работал в чужих шахтах у чужих баронов и знал, что находку стерегут не от воды.

Наверху двор засыпал. У ворот стоял часовой, прямой и замёрзший. Олаф делал обход, и шаг его, тяжёлый, с задержкой на колене, шёл сегодня не вдоль забора, а к западному гребню. На башне темнел Иг. Функ спал в казарме.

В кабинете я разложил листок Марта рядом с чистым. Записал: тринадцатый день. Третий день молчания. Грит на кремень, Раст на капсюле, запас восемьдесят один. Ртуть перекуплена раньше Марта, южный канал закрыт силой, не ценой. Большой тигель завтра, металл держу сам. Второй ночной ходок смотрел не забор, а шахту с западного склона.

Под последней строкой дописал отдельно, мельче: серебро, возможно, уже не тайна.

Я долго смотрел на эту строку. Потом не стал зачёркивать.

Восемь дней молчания я считал ожиданием. Канал, который замолчал, я вычеркивал. Борозду у забора списывал на оленя и сухую грязь. А всё это время кто-то не ждал, а готовился: перекупал ртуть, чтобы у меня кончился порох не от боя, а от арифметики, и считал людей у моей шахты, чтобы знать, где у меня лежит то, ради чего стоит прийти.

Тот, кто умеет сушить запас врага без единого выстрела, не молодой фанатик. И не вор.

Свеча оплыла. Я подрезал фитиль.

Семь унций в ящике. Завтра большой тигель, и если меня выжмет, день я отдам. День. А ночью, пока я буду лежать пустой, кто-то третий раз ляжет на западном склоне и посчитает, сколько нас входит в шахту.

Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах остывшего угля. За стеной ровно дышала казарма.

Молчание кончилось. Оно не было пустым ни одного дня.