Фольк стоял в строю.

Тим заметил его раньше, чем я дошёл до плаца. Поставил третьим, между Дорном и молодым стрелком из второй группы, чьё имя я вечно путал. Фольк выглядел бледнее обычного, семь дней за навесом у второй печи не прошли бесследно, но руки держали ружьё правильно, и хват не плавал.

Тим прошёлся вдоль линии. Поправил Дорну приклад. Гаркнул что-то молодому. Фольк стоял ровно. Тим его не трогал. Знал, что Фольк не забыл.

Я не стал подходить. Развернулся к кузне.

У горна было тихо. Бурт ещё не разжигал. Двенадцатый слиток лежал на наковальне, вытянутый вчерашней ковкой в грубый брусок. Я положил руку на металл. Холодный. Дар ответил ровно: зерно плотное, без трещин, без расслоений. Второй день ковки не дал дефектов. Значит, сегодня Бурт начнёт вытягивать заготовку, и если к вечеру металл не покажет надрыва, завтра можно сверлить.

Бурт пришёл с ведром воды. Поставил у стены. Посмотрел на слиток, потом на меня.

— Барон. Начну через час. Горн ещё не прогрет.

— Хорошо. Бурт, я хочу показать тебе кое-что после обеда.

Он не спросил что. Кивнул и повернулся к горну.

Я вернулся в кабинет. Достал из ящика тряпку с губчатым комком. Развернул. Положил на стол рядом с листом, на котором ещё вчера набросал план следующей недели. Комок лежал тяжёлый, тёмный, пористый. На свету край, который я вчера расплющил молотком, блестел тускло, почти чёрным. Не железо. Не бронза. Другое.

Я взял нож и попробовал отковырнуть край. Металл сопротивлялся, но поддался. Крошка отделилась с усилием, не отщёлкнулась, а оторвалась. Вязкая структура. Провёл даром по свежему сколу. Зерно рыхлое, слоистое, но без хрупкости. Марганец сидел в металлической матрице неравномерно, сгустками, с прослойками шлака. Для чистого сплава мало. Для добавки в тигель хватит.

Я прикинул вес. Комок тянул унции на три, может четыре. Второй малый тигель через три дня даст столько же. Итого шесть-восемь унций губчатого металла. Сколько нужно на стальную плавку? Обычный тигель Серта берёт около пяти фунтов шихты. Если добавить полпроцента марганца по весу, это примерно четверть унции на плавку. Значит, двух комков хватит на двадцать, может двадцать пять тигелей. Целая серия. Руды в шахте с избытком.

Но это арифметика. А пока у меня один комок, один результат и ни одного резца.

Я завернул образец обратно и убрал в ящик.

Эверт ждал у входа в шахту. Невысокий, широкоплечий, куртка в глине до локтей. Он не улыбался, но глаза были спокойные.

— Барон. Ночь прошла хорошо.

Мы спустились вместе. Основной штрек встретил холодом и привычным свечением эфирита в стенах. Я нагнулся у перегородки, повернул ключ.

В западном штреке было тише, чем вчера. Грош сидел у ворота на перевёрнутом ведре и ел хлеб с луком. Ленц стоял у правой канавы и скрёб лопатой по дну.

— Грош.

Он встал, дожёвывая. Вытер руки о штаны.

— Барон. С ночи вынесли одиннадцать вёдер. Утром ещё девять. Уровень ниже вчерашнего. Заметно.

— Сколько?

Грош присел и опустил палец в воду.

— Палец. Чуть больше. Вчера было полтора.

Палец. Третий день подряд вниз. Я присел рядом. Вода еле покрывала первую фалангу. Холодная, мутная, с запахом камня.

— Ленц. Канава?

Ленц выпрямился. Лоб мокрый, лопата в рыжей грязи.

— Дно ровнее. Расширил ещё на полладони. Вода идёт к стоку без перехлёста.

Я посмотрел на Эверта. Он уже смотрел на правую канаву, прикидывая что-то.

— Эверт. Если завтра уровень упадёт ещё, можно углублять?

— Можно попробовать. Камень начинается на два пальца ниже текущего дна. Если выбрать глину до камня, канава станет глубже вдвое. Вода пойдёт быстрее, сток перестанет забиваться.

— Сколько времени?

— День. Если грунт мягкий, полдня. Ленц справится один.

— Хорошо. Завтра утром. Если ночью не станет хуже.

Эверт кивнул. Я бросил короткий взгляд на рогожу. Тёмная, мокрая, неподвижная. Нижний край висел над водой. Доски стояли ровно. Грош работал к ней спиной. Ленц даже не оглянулся. Стена. Часть штрека.

Я поднялся наверх. На выходе постоял. Небо чистое, высокое. Ветер с северо-запада, сухой. Если ночью не потеплеет, ручей продолжит подсыхать, и завтра Эверт получит своё окно. Вода отступала. Не быстро, не с запасом, но отступала.

В кабинете я развернул чертёж резца.

Утолщённое основание кромки, двойной скос к режущей грани. Угол чуть тупее, чем у обычного. Идея простая: если марганец даст зерну вязкость, кромка перестанет раскалываться по тонкой линии и начнёт деформироваться пластично. Тогда можно позволить себе более тупой угол, который примет нагрузку без скола. Шесть стволов. Может двенадцать. Может больше.

Если не даст, чертёж бесполезен. Другая форма под ту же хрупкую сталь ничего не изменит. Бурт уже пробовал двойной отпуск. Мягче стал, но кромку не держал.

Я отложил чертёж и взял чистый лист. Написал расклад для Серта.

Второй малый тигель. Загрузка через два дня, когда Зир подтвердит готовность. Шихта та же: четверть куска тёмной руды, двойной избыток угля, щепотка извести. Если первый дал три-четыре унции, второй должен дать столько же. После второго тигля я раскрошу оба комка в порошок и добавлю в обычную стальную шихту. Серт загрузит большой тигель. Зир даст горячее дутьё. Если температура будет достаточной, марганец войдёт в расплав и растворится в зерне. Если нет, осядет шлаком на дно, и я потеряю две недели.

Дверь скрипнула. Олаф.

— Барон. Функ.

Я поднял голову.

— Что с ним?

— Перевёл на кухню. Как вы сказали. Утром он встал, поел, пошёл к Марте. Она поставила его мыть котлы.

Марта, повариха. Тяжёлая, молчаливая женщина, которая держала кухню, как Бурт держал кузню. Она не задавала вопросов. Если барон сказал, что Функ моет котлы, значит Функ моет котлы.

— Как он?

— Тихий. Не спрашивал ничего. Взял тряпку и начал.

— Окна?

— Кухня на север. Одно окно, маленькое, высоко. Видно только небо и кусок крыши казармы. Забор не просматривается. Тропа тем более.

— Хорошо.

Олаф помедлил. Потёр бельмо.

— Барон. Он понимает.

— Что именно?

— Что его убрали от забора. Что раньше он выходил свободно, а теперь сидит при кухне. Он не дурак.

Я откинулся на стуле.

— Пусть понимает. Пусть думает что хочет. Связной не придёт, потому что не увидит знака. Функ не увидит тропу, потому что окно смотрит в небо. Через неделю он привыкнет мыть котлы, как привык стоять у забора. Через месяц забудет, когда в последний раз смотрел на орешник.

Олаф не спорил. Кивнул и вышел. Шаг тяжёлый, с задержкой на левом колене. Я слышал, как он прошёл мимо кузни и остановился у ворот. Привычный маршрут. Привычный обход.

После обеда я повёл Бурта в кабинет.

Он сел на скамью, вытер руки тряпкой. Ладони красные, потрескавшиеся. Горн сушил кожу, молот стирал мозоли, и новые не успевали нарастать.

Я достал комок из ящика. Положил на стол.

Бурт наклонился. Потрогал пальцем. Потом поднял, взвесил в руке.

— Тяжёлый. Что это?

— Ферромарганец. Металл с высоким содержанием марганца. Получен вчера из малого тигля. Тёмная руда из шахты.

Бурт повертел комок в пальцах. Посмотрел на расплющенный край.

— Ты бил?

— Да. Не раскалывается. Деформируется, но не ломается.

Бурт провёл ногтём по поверхности. Потом постучал комком по столу. Звук глухой, не звонкий.

— Мягкий. Не для резца.

— Не для резца в чистом виде. Как добавка. Полпроцента в стальную плавку. Марганец входит в зерно стали и меняет характер излома. Кромка перестаёт скалываться. Она будет заминаться и держать нагрузку дольше, а не ломаться на тонкой линии.

Бурт молчал. Я видел, как он перебирает это в голове. Он не был учёным, не знал слова «легирование». Но он четырнадцать месяцев бил молотом по металлу, который то трещал, то гнулся, то держал, то рассыпался. Он знал сталь руками. И сейчас пытался перевести мои слова в удары.

— Бурт. Вот чертёж.

Я развернул лист. Резец с утолщённым основанием, двойной скос.

Бурт посмотрел. Провёл пальцем по контуру кромки.

— Тупее обычного.

— Да. Потому что кромка будет вязкой, а не хрупкой. Ей не нужен тонкий край. Ей нужен толстый, который не сколется.

— Когда?

— Через пять дней. Зир отдохнёт, Серт поставит второй малый тигель. Из двух комков соберём добавку. Потом большой тигель с обычной шихтой и добавкой. Если зерно встанет правильно, выкуешь резец по этому чертежу. Через неделю попробуем на стволе.

Бурт положил комок на стол. Потом снова взял. Подержал. Положил.

— Барон. Если это сработает, сколько стволов на один резец?

— Двенадцать. Может больше.

Он не улыбнулся. Посмотрел на чертёж. Потом на комок. Потом на свои руки. Я видел, как мысль прошла через него, тяжёлая и медленная, как удар молота. Другой ритм. Другая жизнь у наковальни.

— Я понял, — сказал он. Встал. Вышел.

Чертёж остался на столе. Я свернул его и убрал в ящик рядом с комком.

Раст пришёл перед ужином.

Он не стучал. Просто стоял в дверях, ствол на плече. Лицо обветренное, спокойное.

— Барон. Грит.

— Говори.

— Четвёртый день. Три на ста пятидесяти. Первый чуть правее, на палец. Второй и третий в центре. Кучность лучше. Ещё день, и можно ставить на двести.

— Завтра?

Раст помедлил.

— Послезавтра. Пусть ещё день побудет на ста пятидесяти. Мышечная память. Он уже не думает о дыхании. Значит, тело запомнило. Но двести, это другая дистанция. Там ветер начинает играть.

— Хорошо. Твоё решение.

Раст кивнул. Потом добавил:

— Я стрелял пять на четырёхстах. Три в круг, два на палец правее. Ветер был с запада, порывами. Ждал между порывами.

— Сколько?

Раст посчитал по пальцам. Привычка, которая у него осталась от первых месяцев, когда он не доверял собственной арифметике.

— Сто двадцать четыре минус три Грита. Сто двадцать один. Минус пять моих. Сто шестнадцать.

Сто шестнадцать. Вчера сто двадцать четыре. Восемь за день. На двоих при полном расходе четырнадцать дней. При ужатом, если переведу Раста на три, двадцать два дня. Если переведу Грита на кремень, тридцать восемь.

— Раст. Если через три дня Март не даст ответ, переходим на три в день для тебя. Грит тоже на трёх капсюлях в день, но если молчание продлится неделю, он вернётся на кремень.

Раст выслушал без эмоций. Потом спросил:

— Барон. Грит на кремне потеряет скорость.

— Знаю. Но других капсюлей нет. И не будет, пока Март не найдёт ртуть.

Раст постоял ещё секунду. Потом кивнул и ушёл. Ствол на плече. Шаг лёгкий, ровный. Он не спорил. Скорее уточнил, он считал не хуже меня.

Лор пришёл после ужина. Сел. Листок. Карандаш.

— Барон. Бурт. Третий день ковки. Начал вытяжку заготовки. Трещин нет. Говорит: металл послушный, лучше десятого. Завтра сверление, если утром подтвердит.

— Хорошо. Дальше.

— Грит. Четвёртый день. Сто пятьдесят шагов. Раст говорит: ещё один день на этой дистанции, потом двести.

— Знаю. Раст приходил.

— Запас?

— Сто шестнадцать.

Лор записал. Не переспросил. Потом поднял голову.

— Барон. Завтра Грит закроет пятый день, и если потом поставим его на двести, расход может вырасти. Раст хочет дать ему пять в день на новой дистанции, а не три.

— Нет. Три. Пока три. Пять, это слишком быстро при ста шестнадцати.

Лор записал.

— Шахта. Эверт передал: вода на палец глубиной. Третий день вниз. Грош и Ленц за день вынесли двадцать вёдер. Завтра Эверт хочет углубить правую канаву до камня, если утром уровень не подскочит.

— Пусть пробует. Ленц с ним?

— Да. Грош продолжает ворот.

— Рогожа?

— На месте. Эверт проверял днём.

— Хорошо.

Лор помедлил.

— Функ. Кухня. Олаф передал: тихий, работает. Не подходил к окну.

— Ожидаемо. Дальше.

— Фольк. Тим поставил его третьим в линию. Строевой и зарядкой Тим доволен.

— Хорошо.

Лор убрал записи в сторону и достал второй листок. Чистый.

— Барон. Последнее. Март.

Я выпрямился.

— Олс прислал мальчишку. Короткая записка, три строки. Март в Серой Броде. Ртути нет. Барон Дорн не ответил по западному каналу. Март ищет сам.

Ртути нет. Три слова. Я откинулся на стуле. За окном темнело. Во дворе кто-то нёс вёдра, вода плескала по камню.

— Лор. Когда мальчишка пришёл?

— Два часа назад. Олаф проверил и пропустил.

— Значит, Олс написал сегодня утром. Март вчера или позавчера уже знал, что барон Дорн молчит. И начал искать сам. Где?

Лор покачал головой.

— Олс не написал. Три строки, и всё.

Три строки. Март в Серой Броде. Ртути нет. Ищет. Больше ничего.

Я потёр лоб. Ртуть не эфирит, не запрещена. Редкая. Торгуют ей аптекари, алхимики, зеркальщики, позолотчики. В столице она бывает на рынке, но Март не в столице. В Серой Броде аптекарь один, и Март его знает. Если у того нет, значит на рынке нет, и нужно искать через посредника, через письмо, через торгового знакомого с юга или с запада. Это время. Дни. Неделя. Может две.

— Лор. Пока без ртути. Завтра Грит закрывает пятый день на трёх капсюлях. Дальше держим его на трёх ещё несколько дней. Если за неделю от Марта не придёт ничего нового, Грита на кремень. Раст остаётся на капсюле, три в день. Растягиваем до последнего.

Лор записал. Лицо спокойное, ровное. Он не утешал и не спорил. Записывал цифры. Цифры не врали.

— Всё?

— Всё.

Лор встал. Убрал листки. У двери обернулся.

— Барон. Зир. Серт передал: Зиру лучше. Правая рука без дрожи. Говорит, через два дня может попробовать малый тигель. Не большой. Малый.

— Хорошо. Пусть не торопится. Послезавтра поговорю с ним сам.

Лор кивнул и вышел.

Дверь скрипнула. Тишина.

Я встал. Подошёл к окну. Небо тёмное, звёзды чёткие, высокие. Прохладно. Хорошая ночь для штрека. Вода уйдёт ещё на полпальца. Утром Эверт получит шанс углубить канаву до камня.

Сто шестнадцать капсюлей. Ртути нет. Дорн молчит. Март ищет сам. Через два дня Зир попробует второй малый тигель. Через пять Серт поставит большой с добавкой. Через неделю Бурт возьмёт в руки первый слиток с марганцем в зерне.

Если кромка не сколется, мы перешагнём самое узкое место в стальной линии производства. Если сколется, у меня останется руда, печь, Серт и столько попыток, сколько понадобится. Двадцать, тридцать. Пока не найду правильную пропорцию или пока не пойму, что шахтный пиролюзит не годится и нужно другое.

Двенадцатый слиток завтра пойдёт на сверление. Если Бурт потянет, через четыре дня у меня будет ещё один ствол в грубой болванке. Тринадцатый на вторичное. Четырнадцатый запас. Линия не стоит.

Функ моет котлы. Связной, если есть, смотрит на пустой забор. Фольк вернулся в строй. Иг снова ходит обычным караулом. Четырнадцать человеко-дней ушли на тень, которая не показала лица. Может быть, напрасно. Может быть, само молчание, это и есть результат: канал мёртв, и Функ стоял у забора по привычке, как лошадь идёт к старому водопою.

Олаф сделал обход. Я слышал его шаг. Тяжёлый, мерный, с задержкой. Прошёл мимо ворот. Остановился. Пошёл дальше. Собака за казармой гавкнула один раз и замолчала.

Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах углей, металла, остывшего шлака. За стеной печь не гудела. Серт отдыхал. Через два дня ему снова готовить малый тигель, и я хотел, чтобы он выспался.

Восемь дней. Восемь рабочих дней после возвращения. Ферромарганец в ящике стола. Вода отступает. Ствол в ковке. Грит учится. Раст стреляет. Школа работает. Тим доволен.

Ртути нет.

Сон пришёл рывками. Тело устало от шахты и от цифр, которые не складывались в хорошую сумму. Голова ещё считала. Сто шестнадцать. Три в день. Тридцать восемь дней, если только Раст. Четырнадцать, если оба. Где-то посередине, где нужно решать. Шесть-восемь унций ферромарганца. Четверть унции на тигель. Палец воды.

Ветер стукнул ставнем. Где-то на дворе прошёл Дан с фонарём, я видел жёлтую полоску света на потолке. Потом темнота.